Свободные часы они обычно проводили в саду, прогуливаясь вдвоем, – как правило, в полном молчании. Эмили, хотя и была выше ростом, опиралась на руку сестры. Шарлотта всегда отвечала на любой вопрос или реплику, адресованную им обеим; Эмили вообще редко с кем-либо разговаривала. Спокойные, деликатные манеры Шарлотты не менялись. Никто не видел, чтобы она вышла из себя. Став учительницей английского, она даже в тех случаях, когда непослушание и невнимательность девочек должны были вызвать раздражение, лишь слегка краснела и делалась чуть оживленнее, временами в ее глазах вспыхивал огонек – и это были все внешние проявления, по которым можно было судить о ее досаде. Только способность всегда держаться с достоинством в конечном итоге действовала на учениц смягчающим образом и оказывалась куда эффективнее многоречивых тирад других учительниц. Вот что пишет одна моя корреспондентка:
Воздействие такой манеры держать себя было весьма примечательным, я могу судить об этом по личному опыту. Я была в то время весьма пылкой и необузданной и не испытывала ни малейшего почтения к французским учительницам. К моему изумлению, всего одно слово от нее делало меня совершенно послушной. Дело дошло до того, что мсье и мадам Эже предпочитали передавать мне через нее все свои указания. По всей видимости, другие ученицы не любили ее так, как я: она ведь была такой спокойной и молчаливой, но уважали ее все.
Если не считать этого описания манеры поведения Шарлотты в качестве учительницы английского (должность, которую она приняла несколькими месяцами позднее), все рассказы о жизни двух мисс Бронте в бельгийской школе относятся к октябрю 1842 года – началу нового учебного года. Приведенный фрагмент передает впечатление, которое произвела иностранная школа и положение в этой школе сестер Бронте на живую и сообразительную английскую девочку шестнадцати лет. Приведу цитату из письма Мэри, где она рассказывает о том времени.
