Уже на другой день мне был выдан в консульстве итальянский паспорт. Итальянская колония, мои болельщики, ликовала. Но радоваться было рано, ох как рано… ОВИР в визе отказал – «с правом подавать повторное заявление через шесть месяцев». Я их обманула, они не могли мне этого спустить с рук, просто так взять и отпустить. И оказалась в ловушке, не тут и не там. Отказница. На сколько? Могло бы быть надолго или даже навсегда.
Связь с внешним миром разорвана, контакты с издательствами сами собой отпали.
Состоялось прощание с семинаром – с цветами и тортом, но скорее похожее на поминки. «Мы никому, кроме вас, не нужны», – чуть не плакали ребята. Чтобы сдать в печать сборник итальянских новелл в их переводе, оставалось работы месяца на три. Тамара Аксель настаивала:
– Позанимайся с ними до весны!
И уговорила пойти утрясти вопрос с секретарём СП Лазарем Карелиным, курировавшим отделение художественного перевода.
Он пришёл в ярость:
– Мы – союз единомышленников, а Добровольская переметнулась во враждебный лагерь! Как вам могло прийти в голову…
Я не дала ему договорить:
– Вы чего-то недопонимаете, семинар нужен не мне, а СП, чтобы «растить творческую молодёжь», ведь это так у вас называется?
И хлопнула дверью.
– У мамы поднялось давление, она лежит, – ответила мне по телефону дочь Тамары, Лена Молочковская, одна из самых успешных в семинаре.
Кто как реагировал:
Луиджи Визмара, пользуясь тем, что у него был телекс и секретарша – очень приличный человек, держал в курсе моих дел Эми, а она – других.
В скобках. Однажды в воскресенье Визмары провели весь день у кого-то на даче, и в их отсутствие у них дома в «гетто» побывали: оставили кучу в унитазе – их методы! – де, наше дело предупредить.
Уго по телефону: «Помни, что ты не одна, мы в одной лодке. Держись. Как у тебя с деньгами?»
Он же: «Хочешь, я приеду в Москву?»
Он же: «Обратись к послу».
Он же: «Буду действовать по официальным каналам».
Он же: «Был в Риме у замминистра иностранных дел. Есть сдвиги».
Он же: «Роньони и Коломбо (министры внутренних и иностранных дел – Ю.Д.) вплотную взялись за дело».
Мильоло (посол Италии в Москве), на приёме: «Ни в коем случае не выбрасывай наши приглашения; я понимаю, что тебе не до того, но не пропускай приёмов в посольстве, пусть они видят, что мы с тобой. Я объяснил Роньони, что отказ это норма, надо настаивать, чтобы сделали исключение.»
Виктор Абрамович Цуккерман (музыковед): «А я-то мечтал: вот исполнится год со смерти Гортензии Павловны, и я предложу вам объединить наши судьбы…»
Плучек, на заснеженном Тверском бульваре (Зина, укутав его, как кутают детишек в мороз, отправляла Валентина Николаевича на оздоровительную вечернюю прогулку; он звонил мне и мы оздоровлялись вместе). Услышав мою новость, – «Валик, я уезжаю» – он рывком размотал шарф, сунул в карман варежки и разразился часовой тирадой: «Давно пора! Кому как не тебе! Молодец! Не будь я безъязыким… Вот ты ругала меня за то, что я, по сравнению с Питером, деревенщина, не удосужился выучить хоть один язык… Но когда Питер разъезжал с гувернантками и гувернёрами по Европе, меня мама посылала на Сухарёвку менять последнюю серебряную ложку на пару селёдок…» Разговор наш был давний, но видно задел Валю за живое.
Юра Сенокосов (книжник мой дорогой!): «Купи брошюру Черненко «КПСС и права человека» и дай три телеграммы – Брежневу, Тихонову и Андропову. «Брошюра раскуплена», – был мой ответ.
Любимов: «Надо опять идти к Бобкову». (Стиснула зубы и пошла. Генерала как подменили.)
Лена Немировская: Будут тянуть, пока не разойдутся твои переводы Родари и Шаши: в советском книжном магазине не могут продаваться книги в переводе эмигрантки.
Тамара Владимировна Иванова: «Чутьё меня никогда не обманывает: помучают, но в конце концов выпустят».
Наталья Михайловна: «Пропаду я без вас, Юлечка. Одно утешение, что мне останется тостер».
И – слушайте, слушайте! Татьяна Алексеевна Кудрявцева (журнал «Иностранная литература»): «Юля, мы вам пошлём вызов… Будете для нас переводить по-прежнему». Чистая неправда, но Татьяна Алексеевна сохранила лицо.
Большинство же коллег отмалчивались. В то подлое время слово как никогда было равносильно поступку. А на поступки мало кто был способен. Когда я собирала справки для Овира – в «Худлите» и в «Прогрессе» (об отсутствии материальной задолженности), сотрудники бегали на меня смотреть.
Из серой жизни восьмимесячного «отказного» периода запомнилось 5 марта 1982, когда обедали у меня после лекции Мераба на факультете психологии и традиционно чокнулись – поздравили друг друга с двадцать девятой годовщиной смерти Людоеда; пусть неровное число, а приятно. Лев Разгон следил, чтобы знаменательную дату не забывали.
И, в заключение, вот как откликнулся на моё решение перевернуть страницу жизни мой старинный доброжелатель – профессор русской литературы Виктор Андронникович Мануйлов:
