– Надо было перед отлётом подтвердить! – и бросила трубку.
Тут мне тоже стало не по себе. Придумываю:
– Звоните Калассо, только он может укротить строптивую!
К счастью, Калассо на месте. Его мнение:
– Единственный человек из русских, с которым Берберова ещё не поссорилась, это Добровольская.
Звоню я:
– Нина Николаевна, имейте совесть! Люди, чтобы взять у вас интервью на две странички, летели через океан…
Насилу уговорила свидание со знаменитым фотографом на день отложить.
Филадельфийская квартира Нины была до странности похожа на мою теперешнюю миланскую. И книжные шкафы у Нины точно такие же, как мои, из ИКЕИ. Над столом знаменитая парижская групповая фотография: молодая Нина Берберова и ареопаг: Ходасевич, Павел Муратов, Зайцев, Ремизов, Андрей Белый, Бахрах, Осоргин.
Моей помощи для интервью и тут не понадобилось: говорили по-французски. Нина то и дело отвлекалась:
– Открой новый Ларусс на букву Б: увидишь, перед Бердяевым, Булгаковым и Буниным теперь стоит Берберова!
Или:
– Взгляни на эту афишу французского фильма «Аккомпаниаторша»! Ты видишь, какими мелкими буквами эти наглецы набрали имя автора рассказа?
Немного погодя, снова:
– Открой Ларусс на букву Б…
Теперь, когда пришло признание и благосостояние, такую инфантильно-триумфальную реакцию давала многолетняя, незаслуженная, обидная безвестность. Я жалела её и безропотно открывала «Ларусс на букву Б».
Она очень изменилась. Не только потому, что исхудала и ещё больше стала походить, по её собственному выражению, на китайца. Ничего не осталось от былой уверенности в себе. Возможно, сказалось то, что она договорилась со своим литературным агентом, французом из Арля, что в обмен на пожизненную ренту она предоставляет ему право полностью распоряжаться её литературной продукцией. Ей не надо больше думать о завтрашнем дне, этот вечный груз свалился с плеч, но всё решать за неё будет отныне другой человек. Надо было знать Нину Николаевну раньше, чтобы понять глубину перемены.
После интервью она пригласила нас обедать в ресторан недалеко от дома. Видя, что она надевает пижонский ярко-жёлтый пиджачок, я переполошилась:
– Нина, на улице январский мороз!
– Пиджак тёплый, кашемировый. Парижский!
С ней не было сладу. На улице, под ледяным ветром, она сдалась; я закутала её в свой шарф.
В ресторане завсегдатаи с ней почтительно здоровались, обслуга наперегонки обихаживала. Говорила она, греша невежливостью, только со мной. Главным образом, о последней из ссор: с Иосифом Бродским.
– Я после этого руки ему не подам!
Выяснилось, что она не может простить Бродскому слов: «Меня теперь жертвы не интересуют, меня интересуют палачи». Не поняла идеи?
После обеда, дома, пили чай. У неё был припасён торт. Когда я пошла на кухню за посудой, я обнаружила одну – одну! – чашку.
– Нина, а где чашки?
Она смутилась:
– Разбились… Я больше ничего не покупаю…
Подтекст: «Зачем покупать, всё равно скоро умру». Чай пили из бокалов.
Я, чтобы переключить разговор на постороннюю тему:
– Нина, за кого ты голосовала на президентских выборах?
– Ни за кого. Мы, девяностолетние, договорились больше в выборах не участвовать.
Переключения не получилось, и я поворачиваю ещё круче в сторону:
– В каком платье тебя будет снимать Аведон?
В глазах сверкнул лучик, сработала нетленная ewig weiblich, вечная женственность:
– Идите сюда, я вам покажу!
В спальне журналистки сели на кровать, а я осталась стоять в дверях, и мне было хорошо видно, как лицо Нины в зеркале, когда она приложила к себе красивое чёрное платье («Учтите, итальянское! – уточнила она) на мгновенье преобразилось, явственно проступили черты той Нины, что смотрит с обложки её воспоминаний «Курсив мой».
То же, наверное, уловил и знаменитый нью-йоркский фотограф, если на фотографии во весь рост девяностолетняя Нина держит в руках, лицом к зрителю, свой портрет в молодости.
Post scriptum. Поставила точку, а расставаться с Ниной не хочется. Полезла в сундук с архивными завалами, до которых никогда не доходят руки, вытащила берберовскую папку с рецензиями, интервью, фотографиями на фоне глицинии и обнаружила пачку писем. Перечитала. Они отражают её спектр. Это:
– неостывшая радость от того, что мы нашли друг друга: «Увидимся ли когда? Как я мечтаю об этом!» (Принстон, август 1983);
– родство душ: «У Вас работоспособность мне близкая и знакомая, и я радуюсь, что это так» (ноябрь 1984);
– назидательность (таких, как я, надо учить): «Я Вам вышлю подписанное нотариусом письмо моё к Вам об условиях перевода, без этого нельзя (подчёркнуто ею –
– совпадение характеров: «Ужасно с Вами легко делать дело» (1987);
– хлынули эмоции: «Спасибо Вам за всё. Волнуюсь днём и ночью. Как много значит для меня Италия. Прямо душу раздирает, когда думаю, что меня будут читать в этой незабвенной волшебной стране» (31 декабря 1988);
– в ответ на мою самозащиту: «Я не могу тебя ругать. Я тебе до гроба жизни благодарна за всё…» (1989).
