Она проговорилась. Думает о том же, что не дает покоя Фрэнку. Гей-секс торжествует.
– Оттрахать тебя рукой? – продолжала она. – Отсосать? Я еще никому не отсасывала.
Фрэнк резко приподнялся, опираясь на локоть.
– Почему ты так говоришь? Почему обязательно надо все испачкать? Я не голубой, ты не лесби. Что ты пытаешься доказать?
– Я пытаюсь доставить тебе удовольствие! – Обернувшись, Джесси посмотрела на него в упор.
– Нет, тут что-то другое. Ты стараешься свести все к сексу – хорошему сексу, распущенному сексу. Тебе не нужна моя любовь.
Джесси замерла. Опустила глаза на его член, словно с пенисом легче договориться:
– Хватит болтать!
– Нет, погоди! – Он удержал ее руку. – Послушай. Давай поговорим.
– Прямо сейчас? Господи, Фрэнк, мне было так хорошо! Так хорошо! Зачем портить?
– Для меня это не игра. Я люблю тебя.
Джесси молча смотрела на него. Ни «Я тоже тебя люблю», ни хотя бы вежливо-уклончивого «Мне хорошо с тобой».
– Что плохого в любви? – настаивал он. – Разве нормальный мужчина не может влюбиться в тебя? Или ты так привязана к своему голубому брату и голубому боссу, что боишься мужской любви?
Не сводя глаза с Фрэнка, Джесси приподнялась, села и подтянула колени к груди.
– Пошел ты! – буркнула она. – Дальше что? Назови их педиками, не стесняйся! Для тебя они – педики, гомики!
– Да нет же! Какое мне дело до них! Я о тебе думаю. Зачем мне трахать тебя в задницу и все эти… – «извращения», чуть было не вырвалось у него, но Фрэнк вовремя удержался. – Я хочу быть с тобой, хочу, чтобы ты была со мной и не забивала себе голову дерьмом.
– Это ты забиваешь себе голову дерьмом, а не я.
Он тоже сел, подтянул колени к груди, укрываясь за ними. Если бы они лежали в нормальной кровати на полу, один из них уже одевался бы, дымясь от ярости. Но здесь, наверху, они вынуждены оставаться рядом, обнаженные, озлобленные.
– Я не влюблена в Генри! – заявила Джесси. – И в Калеба тоже. Он мой брат, черт возьми! Я знаю его от и до.
– Я и не говорил, что ты влюблена.
– Если я не могу любить тебя так, как тебе хочется, это еще не значит, что я испытываю противоестественное влечение к брату-педику!
– Это ты называешь его педиком, а не я. И я не говорил, будто ты влюблена в него или в Генри. И не собирался… – Погоди-ка, она действительно сказала то, что ему послышалось? – Ты меня любишь? Хоть как-то, но любишь?
Джесси уткнулась лицом в колени.
– Не знаю. Я
Он готов был взять свои слова обратно, извиниться, молить о прощении. Но тут же взял себя в руки – нельзя капитулировать.
– К черту! Вовсе ты не хотела меня полюбить. Ты никого не можешь полюбить. Не можешь позволить, чтобы тебя любили. Тебе важен только успех – слава Калеба, слава Генри Льюса, – а до своей жизни и дела нет. Знаешь, почему тебе так нужен чужой успех? Потому что ты сама себя ненавидишь. А я тебя люблю. Ты мне нравишься такая, какая есть. Будь у тебя побольше мозгов, ты бы сообразила, что это – главное.
Джесси не сводила с него удивленных глаз. Надо же, как он разговорился под влиянием гнева.
Она пошарила взглядом по матрасу, брови ее грозно сошлись на переносице, губы сжаты. Нашла то, что искала: рубашку. Натянула через голову, прикрыла наготу.
– Отлично, – сказала она. – Твоя взяла: я дерьмо и сама себя ненавижу. А теперь убирайся из моей постели, пока я тебя на пол не столкнула!
– Джесси, я ничем…
– К черту! Сказал, что хотел – и убирайся.
Фрэнк двинулся к лестнице, остановился на самом краю.
– Подумать только, я легла в постель с симпатичным парнем, – бормотала она, обращаясь, по-видимому, к матрасу, – а он мне проповеди читает. Облизал мне всю киску, а теперь считает себя вправе поучать, дескать, я не так живу. – Она посмотрела ему прямо в глаза. – Это ты не справляешься с жизнью, Фрэнк. Не сумел преуспеть в любимой профессии, в театре, и бросил. Думаешь, я тоже брошу? Ни за что. Я не стану утешительным призом для актера-неудачника!
– При чем тут это? – закричал Фрэнк. – Какого черта! Я люблю тебя ради тебя самой.
– Неужели? Что ж ты не влюбился в женщину, не имеющую отношения к театру? Без связей в этой области? Ничем не интересующуюся?
Гнев опустошил его разум, мозг раскалился добела. Слова не шли с языка. Фрэнк поспешно начал спускаться по лестнице, боясь ударить Джесси, если задержится хоть на минуту.
– Твою мать! – буркнул он, споткнувшись на последней ступеньке.
Он не упал, только ударился спиной о стену. Побрел в гостиную, собрал с пола одежду, напялил на себя. «Венера в мехах» насмешливо глядела со стены.
– Я знаю трех лауреатов «Оби»,[69] – прокричала Джесси. – Мой босс получит «Тони». А чего добилась я сама? Ни хера! Вот чего тебе надо – любить еще большую неудачницу, чем ты сам!
– Я не такой уж неудачник, да и ты тоже. У тебя с головой не в порядке.
– Если у меня плохо с головой, почему же ты влюбился в меня?
– Потому что не знал, что не сумею продраться через эту чушь. Хотел спасти тебя!
