Так или иначе, Генри с утра злится, на нервах. А разрядился на своей идиотке-секретарше. Ничего не соображает, не может уступить мужику, когда тот не в настроении!
Закончив бритье, Генри сполоснул лицо холодной водой и увидел в зеркале новое отражение: Голубой Лир. А что? «Королева» Лир была бы добрее, чем король, мудрее и сдержаннее. Возможно. А может быть, оказалась бы такой же сволочью.
Быстро сполоснулся под душем, вытерся, надел свою любимую старую одежду. Единственная уступка моде – приталенный плащ от «Барберри» на случай дождя.
Проходя через гостиную, он заметил, что компьютер все еще работает. «Джесси! – мысленно возопил он. – Черт бы тебя побрал. И Тоби тоже». Пусть себе работает – Генри поспешно вышел на площадку к лифту.
На улице по-прежнему шел дождь, плотная завеса воды. Писает с небес. Он раскрыл зонт и шагнул на тротуар.
Собственная сдержанность изумила Генри. Но сегодня среда. Два спектакля. Нет времени на личную жизнь. Нет сил на переживания. До четверга. И слава Богу.
На первом же перекрестке, пока он дожидался зеленого света, Генри перехватил чей-то пристальный взгляд. Слегка повернул голову, покосился вбок – коренастая седая женщина под ярко-желтым зонтом (от него лицо кажется желтушным) тупо уставилась на него.
– Эй! – окликнула она. – Знакомое лицо.
Актер глубоко вздохнул. Обернулся к зрительнице. Улыбнулся, кивнул.
– Я – Генри Льюс. Очень лестно, что вы меня узнали. Смотрит все так же тупо.
– Откуда я вас знаю? Снимаетесь на телевидении?
– Нет, мэм. Играю в театре. Все равно спасибо. – Он перевел взгляд на светофор, нетерпеливо дожидаясь зеленого света.
– Театр тут ни при чем. Я давно не хожу. Слишком дорого. Так где же я вас видела? – настаивала она. – Подскажите!
Он снова в упор посмотрел на нее.
– Откуда мне знать, на хрен?! Приснился, наверное!
Она и глазом не моргнула.
– Совсем не обязательно грубить!
Ты: Поговорим об успехе.
Я: Поговорим. О твоем или моем?
Ты: О твоем. Я же мертв.
Я: А для мертвых успех ничего не значит?
Ты: Ничего. Мы избавились от крысиных бегов. Теперь обходимся без обоих обманщиков – успеха и провала.
Я: Это хорошо. Два обманщика. Чьи это слова?
Ты: Мои. Я только что их произнес.
Я: А до тебя? Ты не первый. И я тоже.
Так и есть. Покусывая кончик карандаша, Калеб напряженно размышлял.
Он снова сидел у себя в кабинете, снова нагромождал слова и предложения. Обычно дело лучше подвигалось после наступления темноты, но дождливый день – та же ночь. Серая хмарь накрыла город, сидишь, словно в аквариуме. Дождь идет, бледные струи за окном похожи на стебли травы. Неужели плохая погода затянется до пятницы? Какой кошмар – придется отменить прием!
«Два обманщика – успех и провал». Где он слышал эту фразу? Хорошая фраза. Хорошая и правильная. Склонившись над блокнотом, Калеб соображал, куда заведут его эти слова.
Я: Я-то знаю, как ненадежен успех. Он не вполне реален. Чего бы ты ни добился, хочется еще и еще. Но почему и провал обманчив?
Ты: Провал, как и успех, дело временное. Временное и субъективное. Что для тебя неудача, для другого, вполне вероятно, успех.
Я: И все-таки не понимаю. Наверное, некоторые люди до сих пор завидуют мне. Считают везунчиком.
Ты: Существует один только окончательный провал – смерть.
Я: Ты же мертв. Это так ужасно?
Ты: Вполовину не так ужасно, как болезнь. Думаю, гораздо хуже было бы голодать, пить, страдать паранойей, подвергаться гонениям тайной полиции при Сталине.
Я: Мне от этого не легче.
Внизу прозвенел звонок. Калеб приподнялся было, но заставил себя сидеть спокойно. Он никого не ждал. Почтальон оставляет посылки в фойе. Курьер, если надо, вернется. Хватит с него последнего раза, когда он открыл дверь незваному гостю.
Он ждал. Второго звонка не последовало.
Успокоившись, Калеб вернулся к диалогу. Однако голос у него в голове затих. Ничего, кроме слов, выведенных серым карандашом на зеленоватой бумаге. Но он подумал с минуту и задал очередной вопрос.
