В конце концов она возненавидела Брюсова. Жизнь ее за границей была сплошным мучением; кроме всего прочего, не было и денег, и многие в Париже помогали ей как могли. В 1913 году она выбросилась из окна гостиницы, но только сломала ногу и осталась хромой. Живя в Риме, она перешла в католичество и приняла «тайное имя» Рената. Последней привязкой к жизни была ее беспомощная, больная сестра Надя. «Смертью Нади (в 1928 году. —
После смерти Нади Петровская несколько дней прожила у Ходасевича и Берберовой на улице Ламбларди. «С утра она, стараясь, чтобы я не заметила, — вспоминала Берберова, — уходила пить вино на угол площади Дюменвиль, а потом обходила русских врачей, умоляя их прописать ей кодеин. <…> Ночью она не могла спать, ей нужно было еще и еще ворошить прошлое. Ходасевич сидел с ней в первой, так называемой моей, комнате. Я укладывалась спать в его комнате, на диване. Измученный разговорами, куреньем, одуревший от ее пьяных слез и кодеинового бреда, он приходил под утро… <…> Я старалась иногда заставить ее съесть что-нибудь (она почти ничего не ела), принять ванну, вымыть голову, постирать свое белье и чулки, но она уже ни на что не была способна. Однажды она ушла и не вернулась. Денег у нее не было (как, впрочем, и у нас в то время). Через неделю ее нашли мертвой в комнатушке общежития Армии Спасения — она открыла газ. Это было 23 февраля 1928 года».
Ходасевич многое не простил Брюсову, многое поставил ему в счет.
Брюсов как поэт был его юношеским кумиром. Но будучи долгое время связан с этим человеком, самодержавным лидером московских модернистов, его тщеславную и холодную, «канцелярскую» какую-то сущность он раскусил со всей своей проницательностью. Он знал, что Брюсов не любит людей и вспоминал его непонятную и неприятную манеру подавать руку: сначала протягивать, а потом вдруг в последний момент отдергивать и через секунду снова стремительно опускать ее и хватать протянутую руку. Это вызывало, хотя рукопожатие и состоялось, чувство неловкости и унижения…
Ходасевич не простил Брюсову и самоубийства молодой поэтессы Надежды Львовой, на его счет отнес и самоубийство Виктора Гофмана, произошедшее позже, в Париже.
Львова приехала из Подольска, училась на курсах, писала стихи, в которых ощущалось влияние Брюсова, была умна, душевна и застенчива. Она пыталась, подружившись с Ходасевичем, сблизить с ним и Брюсова, которого боготворила: приходила к нему в гости или приезжала на дачу вместе с Брюсовым.
Она издала всего одну книжку стихов «Старая сказка» — в 1913 году — и Ходасевич посвятил ей большой абзац в рецензии «Поэты „Альционы“», напечатанной в газете «Голос Москвы». Он отметил несомненное влияние Брюсова, но написал в то же время: «Книга г-жи Львовой — женская книга, в лучшем значении этого слова. Лиризм ее непроизволен: в нем находит себе разрешение ряд напряженных и сложных чувств. Некоторая сентиментальность лишь украшает сборник. Наконец, нельзя не отметить известной высоты, которой в нем достигает искусство стихосложения». И процитировал целиком ее стихотворение «Я плачу одна над стихами Верлена…»
Брюсов выпустил в этом же году книжку стихов, посвященных Львовой, но не решаясь поставить на ней свое имя, оставил ее анонимной и назвал «Стихи Нелли», и было непонятно, то ли стихи обращены к некоей Нелли, то ли написаны ею самой. Этим именем Брюсов называл Надю без посторонних. Многие в литературном мире догадались, конечно, что автор сборника — Брюсов, а Ходасевич довольно лукаво намекал в своей рецензии (газета «Голос Москвы»), что стихи написаны мужчиной, причем несомненного дарования: «Имя Нелли и то, что стихи написаны от первого лица, позволяет нам считать неизвестного автора женщиной. Тем более удивительна в творчестве совершенно мужская законченность формы и, мы бы сказали, — твердость, устойчивость образов. <…> Каюсь, не знай я настоящего автора, я не задумался бы приписать эти строки Брюсову. <…> В книге Нелли немало красивых и верных и содержательных образов. Часто, читая ее, хочешь воскликнуть: „Да ведь это не хуже Брюсова!“»
Это была игра в духе Брюсова, но он, конечно, не предполагал, к чему вся его игра с Львовой может привести. Хотя, как пишет Ходасевич, «Брюсов систематически приучал ее к мысли о смерти, о самоубийстве. Однажды она показала мне револьвер — подарок Брюсова. Это был тот самый браунинг, из которого восемь лет тому назад Нина стреляла в Андрея Белого». Или это тоже была игра?
Надя, как и Нина Петровская, не могла перенести брюсовской раздвоенности. Она слишком всерьез была захвачена этой любовью.
В тот сумрачный ноябрьский вечер Ходасевича не было дома, а Надя звонила ему поздно, часов в одиннадцать. До этого она звонила Брюсову, прося приехать, но он сказал, что занят. Потом позвонила поэту Вадиму Шершеневичу: «Очень тоскливо, пойдемте в кинематограф», но у него были гости. Не застав наконец дома и Ходасевича, она застрелилась.
