<…> И под двуспальные напевыНа полинялый небосводВедут сомнительные девыСвой непотребный хоровод.Сквозь облака, по сферам райским(Улыбочки туда-сюда)С каким-то веером китайскимПлывет Полярная Звезда.За ней вприпрыжку поспешая,Та пожирней, та похудей,Семь звезд — Медведица Большая —Трясут четырнадцать грудей.И до последнего раздета,Горя брильянтовой косой,Вдруг жидколягая кометаВыносится перед толпой. <…>И заходя в дыру все ту же,И восходя на небосклон, —Так вот в какой постыдной лужеТвой День Четвертый отражен!..Не легкий труд, о Боже правый,Всю жизнь воссоздавать мечтойТвой мир, горящий звездной славойИ первозданною красой.Пошлость жизни и искажение на земле замысла Божьего (в четвертый день творенья были созданы небесные светила), необходимость все время исправлять это искажение и невозможность его исправить гнетут поэта беспредельно.
Но когда он смотрит на людей, на малых мира сих, измученных, обездоленных жизнью и даже до конца не сознающих этого, смиренных, нотки жалости и сочувствия звучат сквозь возмущение несправедливостью и пустотой жизни. Может быть, здесь сказывалась свойственная ему «жалостность», отмеченная Берберовой и Вейдле. Здесь уже нет такого раздражения — только боль и отчаяние. Такова «Баллада».
Мне невозможно быть собой,Мне хочется сойти с ума,Когда с беременной женойИдет безрукий в синема.Мне лиру ангел подает,Мне мир прозрачен, как стекло, —А он сейчас разинет ротПред идиотствами Шарло.За что свой незаметный векВлачит в неравенстве такомБеззлобный, смирный человекС опустошенным рукавом? <…>И поэт разгоняет ременным бичом ангелов, спокойно, по-видимому, глядящих сверху, и подходит к безрукому.
— Pardon, monsieur, когда в аду— За жизнь надменную мою— Я казнь достойную найду,— А вы с супругою в раю— Спокойно будете витать,— Юдоль земную созерцать,— Напевы дивные внимать,— Крылами белыми сиять, —— Тогда с прохладнейших высот— Мне сбросьте перышко одно:— Пускай снежинкой упадет— На грудь спаленную оно.Стоит безрукий предо мною,И улыбается слегка,И удаляется с женою,Не приподнявши котелка.«Блаженны нищие духом, ибо их есть Царствие Небесное», — вспоминается стих из Евангелия. Безрукий смирен и безгрешен, и «нищ духом». Но за что ввергли его в эти муки жизни, в войну, которая ему и никому не нужна? Так надо, так все устроено? Он сам даже не задумывается над этим. И какая непроходимая пропасть между ним и надменным поэтом, которому «ангел лиру подает»! Почему все так устроено? Это бунт, но на основе его объявлять Ходасевича в конце жизни неверующим, как это делает И. Сурат, все-таки не стоит.
Рука, потерянная солдатом на войне, правая рука, не дает Ходасевичу покоя. В «Джоне Боттоме», написанном размером английской баллады, поскольку убитый солдат похоронен в английской земле, в Вестминстерском аббатстве, она и вовсе потеряна, ее и после смерти не найти… К телу Джона-портного приложили чужую руку:
<…> 26Рука-то плотничья была,В мозолях… Бедный Джон!В такой руке держать иглуНикак не смог бы он.А Мэри, его жена, все горюет о том, что нет и могилы Джона, некуда ей пойти.
29«Покинул Мэри ты свою,«О, Джон, жестокий Джон!«Ах, и могилы не найти,Где прах твой погребен!» 30Ее соседи в Лондон шлют,В аббатство, где одинЛежит безвестный, общий всемОтец, и муж, и сын. 
