над самим собой. Смеётся, а ключи-то на вершину этой высоченной горы всё равно тащит.
Потом, когда они уже режут черемшу, Роман всё не может забыть про его тракторные
206
инструменты, выдающий себя редким позвякиванием, и давится смехом.
– А вот интересно, – говорит он, когда они сходятся у одного особенно удачного участка с
черемшой, – представь, что ты теряешь ключи на этой вершине, а через тысячу лет их находят. Как
ты думаешь, смогут ли потомки как-то объяснить эту находку?
– Ничего себе! – изумляется Митя, даже не позволяя развиваться такой вредной фантазии. –
Это с какой же стати я их тут потеряю?
В одном Митя точно прав: здесь, на вершине, черемша совсем не та, что у подошвы. На горе
она вкусная, высокая. Её сочные стебли – толщиной в карандаш, а то и в палец.
– А ты знаешь, – спрашивает Митя, – что черемшу называют медвежьим салом?
– Как это?
– Ну, весной, когда медведь просыпается от спячки, он же голодный, как пожарный после
дежурства. А жрать-то нечего. Ничо ещё не выросло, только черемша одна. Вот он и жрёт её.
Охотники, которые в это время медведей убивали, говорят, что из пасти у них воняет почище, чем
от Каргинского, когда тот с похмелья.
Рюкзаки набухают быстро, и Роман, уже вычисляющий выгоду от продажи этого продукта, режет
ещё и в специально прихваченный мешок. Митя старательно и молча помогает ему. Но потом,
когда Роман поднимает одновременно всё, что предстоит нести, то даже крякает. Черемша легка
стебелёк по стебельку, а в мешках – неподъёмна. Остаётся надеяться, что спуск – это всё же не
подъём. Но, увы – тут-то как раз всё наоборот. Это подъём – не спуск. Спускаться по скользкому
склону куда труднее, а с тяжестью на плечах – и подавно. Пятки скользят по траве, и оба
черемшатника то и дело коротко, но увесисто долбят своими задами близкий склон. Роман
оказывается и вовсе беспомощным. Рюкзак и мешок, связанные друг с другом и повешенные через
плечо, как шары мотаются из стороны в сторону, раскачивая его и на ровном месте, а уж что
говорить о спуске? Каких только фантазий по облегчению своего положения ни возникает в голове.
Может быть, проще скользить на пятой точке, тем более что склон впереди ровный, с упавшей
травой? Однако первый же сучок в траве вырывает из штанов большой квадратный лоскут. Теперь
уже, наблюдая за Романом, смехом давится Митя, хотя нелегко и ему. Тогда Роман придумывает
другое: на сравнительно чистых участках склона он так запускает рюкзак с мешком вниз, что они
катятся, как колёса на одной оси, пока не застревают где-нибудь в кустарнике. Сбегать по склону
без груза и даже падать налегке – одно удовольствие. Роману это кажется замечательным
выходом, но Митя следовать его примеру не хочет. То и дело заваливаясь, он громко, на чём свет
стоит, проклинает эти неизвестно для чего выпученные горы, уже забыв, что они для черемши и
орехов. Освобождённому Роману просто жаль его. Но Митя стоит на своём. Тогда Роман, уже не
раз блестяще испытавший свой метод, просто отнимает у него рюкзак и отпускает по склону вслед
за своими мешками. Круглый рюкзак Мити, подпрыгивая и всё сильнее ускоряясь, несётся вниз! С
треском пролетев сквозь кустарник мимо застрявших мешков, он вдруг легко подпрыгивает на
какой-то кочке и, сочно охнув, оказывается насаженным на сук полулежащей сухой ели. Митя почти
что таким же шаром скатывается следом, словно надеясь спасти рюкзак, но ему остаётся лишь
бережно снять его на землю. На боку линялого мешка зияет зелёная рваная дыра.
Роман, опасаясь Митиного взрыва, с оттяжкой виновато спускается следом. Митя медленно
стягивает кепку с головы и, вновь печально вздохнув, смотрит куда-то вдаль на снежные вершины,
словно провожая взглядом отлетевшую душу своего рюкзака.
– Эх, – горько произносит он, – сколько я с ним прошагал. Бедный-бедный мой рюкзачок…
– А хочешь, я новый тебе куплю? – заискивающе предлагает Роман. – Или свой отдам?
Митя некоторое время стоит, никак не реагируя на его раскаяние, потом не спеша возвращается
в реальность.
– Да ладно, – говорит он, вяло махнув рукой, – фиг с ним с этим мешком. Он все равно уже
гнилой. Починять замучался. Выкинуть пора.
Прямо через дыру он засовывает в рюкзак кепку, расправляет её в виде внутренней заплатки и
подхватывает его за лямки.
Роман подавлен. Испортить вещь такого хозяйственного, бережливого человека!
– Да ладно, – где-то через полчаса повторяет всё-таки страдающий Митя, – я же понимаю, что
ты хотел, как лучше… Ну как, своя ноша не тянет?
– Да уж, не тянет…
– Видел я как-то: один вот так же набрал много, а потом шёл и пучками по дороге выбрасывал,
потому что уже нести не мог.
– А где ж ты раньше-то был! – восклицает Роман. – Мог бы и подсказать, что это тяжело. А ты
ещё старался, помогал.
– А это, чтобы ты сам меру понял, – отвечает Митя.
«Ну вот, ещё один учитель выискался», – невольно вспомнив печника, думает Роман,
довольный тем, что Митя на него не сердится.
Выйдя, наконец, на тропинку, они вздыхают с облегчением.
– Слышь, Митя, – окликает Роман из-под своих мешков, – а вот когда у тебя велосипед украли,
207
