все зрители. Голубика видит, что «актёры» её «спектакля» уже играют сами по себе и не в её
пользу. Она решительно берёт сына за руку.
– А ну-ка, перестань! Одевайся скорее.
– Не буду! – вдруг ещё решительней бастует её маленький «актёр», надувая губы. – Пусть
сначала папка скажет, привёз он свои рубашки или нет.
– Ну что ты, что ты… – сидя перед ним и гладя его руки и голову, уговаривает Роман. – Сейчас
придём домой и разберёмся…
– Нет, ты мне прямо здесь скажи, – с обидой требует Серёжка, – а то я не пойду…
– Ой, да скажи ты ему про эти рубашки, – сердито шепчет на ухо Ирэн.
– Ага, а ты не подсказывай! – кричит на неё Серёжка.
Роман беспомощно смотрит на неё: как это – «скажи»? А как потом оправдываться?
– Тьфу ты, два дурака! – бросает Голубика, видя его беспомощность. – Ну вот что, Сергей, –
говорит она, тряхнув сына за плечо. – Сейчас же собирайся! Будет он ещё условия ставить!
Собирайся или ремня получишь!
– А у тебя тут нет ремня, – всхлипнув, замечает Серёжка.
– Ничего, у папки вон есть.
243
Серёжка теперь с опаской смотрит на Романа, но уже тоже, как на возможного обидчика, и,
насупившись, отправляется к шкафчику с нарисованным на нём голубым цветочком-
колокольчиком.
В ясли за младшим Роман идёт, как на голгофу, как-то не сразу сообразив, что Юрка и вовсе его
не узнает. Так оно и выходит. Голубика, обессиленная предыдущей сценой, позволяет Роману
одеть младшего. От этих маленьких родных плечиков, ручек, от самой покорности, с которой Юрка
позволяет вертеть себя и одевать, душу Романа окатывает таким растворяющим теплом, что он не
может говорить. Юрка молчит, но каждый раз, оказавшись повёрнутым лицом к отцу, как-то
слишком серьёзно, изучающе вглядывается в него, будто что-то вспоминая. Роману странно, что и
Юрка не узнаёт его. Ведь сам-то он помнит сынишку до подробностей, хоть тот и сильно подрос.
Потом, уже дома, Юрка, то ли признав его, то ли просто по примеру старшего брата, тоже
называет Романа папой. Чего они только ни делают с ним: повиснув на руки, пытаются побороть,
лазают чуть ли не ногами по лицу. Кажется, они стараются набеситься про запас. Роман вручает
им игрушечные машинки, к которым оба относятся довольно спокойно, но приходят в восторг от
фотоаппарата, который самовольно вытаскивают из отцовской сумки. Эта находка кстати.
Ребятишек нужно сфотографировать. Но света в квартире уже не хватает. Что ж, айда на улицу!
Голубика в ответ на приглашение присоединиться к ним лишь яростней звенит посудой,
отвернувшись к раковине, чтобы скрыть лицо. Кажется, она плачет. Романа её отказ не огорчает:
пусть лучше фотографии, которые увидит потом и Смугляна, будут без бывшей жены.
Во дворе много соседских ребятишек, скамейки заняты бабками и мамками. Серёжка тут же
собирает своих приятелей, и с гордостью, по-хозяйски расставляет перед отцом, объявив, что к
ним приехал их папка, который сейчас всех легко перефотает.
Роман помогает организовать сыну его вертлявую команду, наводит резкость по своим двоим,
самодовольно устроившимся в центре, щёлкает раз и, перематывая плёнку, слышит, как она
внутри соскакивает с валика. В фотоаппарате, прихваченном в последний момент перед отъездом,
оказывается, оставался лишь один кадр. Вот так влип! На мгновение Роман и сам застывает, как
сфотографированный. Но дети про плёнку не знают. Их легко обмануть. Их всегда можно запросто
обмануть. Нет, не хорошо это. А приходится. Только вот уши, как у какого-то ребёнка, становятся
всё краснее с каждым сухим холостым щелчком затвора. Эх, фотоаппарат, фотоаппарат, многое
уже ты прошёл со мной. Многое видел и красивого, и стыдного. Но работать, как слепому, впустую,
тебе ещё не приходилось. А ведь именно эта память необходима, как никакая другая. Ты у меня
вроде талисмана, ты подарен отцом, но сейчас ты будто издеваешься надо мной.
Входя со своими ребятишками в подъезд, Роман встречает знакомую старушку-соседку, которая
раньше всегда доброжелательно и ласково здоровалась с ним.
– За карточками приехали? – ехидно спрашивает она теперь. – А нам-то карточки будут?
И снова Роман замирает, как на очередном снимке. Откуда она знает, что фотографий не будет?
Кому это
всевидящая совесть что ли?
– Будут, будут, – не останавливаясь, отвечает он, сгорая от стыда.
– Ай-я-я-я-яй, – глядя вслед, осуждающе качает головой бывшая соседка.
Ну и старуха – просто ведьма какая-то!
Ужин у Голубики, как и прежде, таков, что пальчики оближешь. Но за столом Роману уже не
сидится – Нина, знающая о его визите, уже, конечно, не находит себе места в гостинице. И
наверняка у неё уже тысяча разных нелепых предположений.
Наконец дети выходят из-за стола. Голубика ловит взгляд Романа на часы.
– Спешишь? – спрашивает она, склонившись над самым его ухом и качнув волну знакомого
родного запаха.
И в этом вопросе Роману слышится вдруг столько робкой надежды и ожидания, что вздрагивает
сердце.
– Да, мне нужно уйти, – так же шёпотом отвечает он. – Остаться, к сожалению, не могу.
