– О-о! – говорит Ирэн, мгновенно изменившимся тоном. – Так ты ещё и остаться предполагал!
Нет, нет, Роман Михайлович, конечно же, вы удалитесь. Но только, пожалуйста, когда дети заснут.
А утром я им скажу, что вы просто приснились… Ничего, ничего, посидите немного. Подождёт ваша
любимая смугляночка…
Роман молчаливо сносит её грубоватую шпильку. Объяснить бы ей, что на самом-то деле эта
«смугляночка» перенесла в жизни куда больше, чем сама Ирэн. Да только вот вряд ли Голубика
посочувствует ей. Что она сделает, скорее всего, так это напомнит о своём проклятии, наложенном
на них, подведёт к тому, что напасти потому и преследуют их, что они ещё не прощены.
Своё пальто Роман надевает уже около одиннадцати часов, когда дети, наконец-то, уложены.
Ирэн, открыв дверь, пропускает его на лестничную площадку и печально застывает, приникнув
к колоде. Роман топчется с ноги на ногу, виновато улыбается, хочет бодренько помахать ей
ладонью, но выходит как-то жалко – не более чем сгибание и разгибание пальцев. Он смотрит
вниз, чтобы шагнуть и не оступиться.
244
– Роман, – окликает Голубика.
Он замирает на полушаге и, оглянувшись, вдруг понимает самое главное: бывшая жена весь
вечер находится в состоянии порыва к нему. И это состояние ни в одном моменте не зависело от
того,
– Возвращайся к нам, – просит она сухо, словно уже без чувств, словно чувства давно
испарились, оставив лишь один каркас этого желания, – мы тебя ждём.
И, не дождавшись какой-либо его реакции, мягко затворяет дверь. Она даёт ему подумать.
Теперь уже без всяких розыгрышей и насмешек. Несколько минут Роман стоит неподвижно,
держась обеими руками за перила, как на мостике качающегося корабля. Слышно, что Голубика
тоже не отходит от двери. Пауза затягивается, становится нелепой. Ирэн словно предлагает
подумать ему прямо тут, прямо сейчас же ожидая ответа. И не выдерживает первой. Роман
слышит, как его красивая, мягкая, женственная бывшая жена в домашнем облегающем халате
входит в ванную и открывает кран. Наверное, она снова плачет. Был ли у неё мужчина с его
рубашками или Серёжка говорил о рубашках Романа – это уже не важно. И разбираться в этом не
стоит. Ни к чему. Никакого выбора между женщинами тут нет, потому что Нина несчастна, и потому
уже вне выбора. Вот если бы она тоже могла иметь ребенка… «И что тогда? – желчно спрашивает
себя Роман. – И тогда я имел бы больше права бросить её?» Но это же полный абсурд! Из этой
запутанной ситуации лишь один правильный выход: он должен построить, наконец, крепкую новую
семью. Только это его и оправдает…
Смугляна и впрямь уже мечется по номеру из угла в угол. В гостинице прохладно, и она ходит,
обхватив себя руками. От её превосходного настроения, принесённого из института, не остаётся и
следа. Старые подруги и сокурсники восприняли её повествование о житье на Байкале с таким
восхищением, что Нина и сама вдруг обнаружила в себе некую романтическую незаурядность.
Впервые за долгое время она видит свою жизнь хоть и не совсем удачной, зато до конца
определённой. Но сейчас-то эта определённость и рассыпается. С чем придёт муж? Почему его
так долго нет? Да и придёт ли он вообще?! Надо ж было так сглупить – взять и самой отправить его
туда! Был же уже один нелепый опыт, был! Смугляна даёт себе слово: когда он вернётся, ни о чём
его не пытать – пусть сам решит, о чём рассказать.
Роман входит поникшим и подавленным. С окаменевшей душой рассказывает ей только о
садике, о злополучных рубашках, о возне с ребятишками. Нина смущена. Она привыкла считать
его детей совсем маленькими, а они уже вон как дерзко себя ведут. У её мужа уже такие большие
дети… Этот факт ещё больше уменьшает её, делая совсем ничтожней.
Утром она тянет Романа за собой в читальный зал, чтобы не отпускать его больше в старую
семью. Однако тот и сам не способен повторить вчерашнее. Сценой с этими «рубашками» он
полностью обессилен и выжат. Нельзя играть с детьми, чмокать их в душистые затылки, давая
понять при этом, что не останешься с ними, что у тебя есть какая-то другая женщина, более
важная, чем их мать. От его визита плохо всем: детям, Ирэн, Нине, ему самому.
И Серёгу теперь уже тоже не хочется видеть. Лучше уж как-нибудь в другой раз…
Из города он уезжает на третий день, обещав Смугляне приехать за ней после сессии.
ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ПЯТАЯ
Область высокого давления
У пожарных поневоле складывается впечатление, что реформы нового начальника растрясают
не только пожарную часть, но и всю пожарную стабильность посёлка. При Прокопе пожаров не
видели неделями, а при Будко что ни дежурство, то выезд, а то и два. Конечно, пожары,
возникающие чёрт знает от чего и перетряска в части – вещи несовместимые, но что делать, если
эта закономерность налицо?
Правда, тут, возможно, виновато и высокое атмосферное давление, центр которого
наваливается как раз на Прибайкалье, а самое его остриё, судя по фактам, утыкается в Выберино.
В этой же системе поселковых сбоев оказывается и смерть печника Ковалёва, который летом
