И вот, наконец, вещи отосланы контейнером, документы оформлены, деньги за проданный дом
зашиты в карман. В руках лишь чемоданы. Подвесной мост качается под ногами так же, как
качался каждый день. Речка Ледяная так же холодна и буойна. Штатные обыденные рыбаки на
мосту в тех же резиновых сапогах и жёлтых армейских штанах. Сколько ни приходилось ходить
мимо них, так и не посчастливилось хотя бы раз увидеть, как они поймали хоть какую-нибудь
рыбёшку. Просто дежурят здесь в качестве обязательных элементов байкальской экзотики, и всё.
Роман привычно кивком здоровается с ними, а надо было бы попрощаться, но мужики эти как были
незнакомыми, так незнакомыми и остаются. Рыбаки и не знают даже, что видят его и Нину сейчас в
последний раз – разве что по чемоданам догадываются о чём-нибудь, если им вообще интересно
догадываться о них. После никто и не заметит, что они по этому мосту уже не проходят. Когда отец
уезжал из дому даже на два дня, то на его МТФ падали удои. Здесь же без Романа ничто не
дрогнет и ни что не упадёт. Оттого и грустно. Но с другой стороны, от того и легко…
Прощальный взгляд из окна вагона на густую, островерхо замершую тайгу, на перрон. Рядом,
под мышкой – притихшая беременная жена. А над посёлком так же высятся горы в ослепительных
снежных тюбетейках. Вот, вздрогнув, они сдвигаются в окне, как в неком кадре жизненной ленты
Мерцаловых. Колёсная пара мягко тюкает первым стыком. И один провожающий на перроне –
украдкой утирающий глаза сорокавосьмилетний Митя Ельников со своим велосипедным
мастодонтом.
Прощай, Байкал! Хоть ты и не ласков, но на твоём берегу живут люди, выросшие на
плодородной духовной почве. Здесь, на фоне густой, мощной природы, трудно быть бездуховным
и несветлым. Погода здесь круглый год как бы иссиня, а люди – солнечные, жёлтые, золотые… *11
* * *
Матвеевы отдают Роману и Нине тепляк, зимой обычно закрытый на замок, но вполне
пригодный и для жизни в самые лютые морозы. Вечером, в день приезда, Матвей кладёт перед
Романом деньги от продажи поросят и коровы. Роман берёт потрёпанные бумажки и не знает, куда
их спрятать – в карман сунуть или в чемодан убрать? «Обычных» денег Роману всегда не хватает,
но эти деньги совсем иные. Эти деньги не совсем его.
Матвею тоже неловко из-за них, но отдать-то надо.
– Сначала я хотел было оставить поросят себе, да понял, что не прокормлю.
Конечно, многие в совхозе держат живности и побольше, приворовывая комбикорм. Теперь это
и воровством-то не считается, только Матвею ли с его давнишними крупными легендарными
кражами в городе, с двумя тюремными убийствами, с горделивыми рассказами об отцах-ворах в
законе тащить ночью на плече пыльный мешок комбикорма? Воспитание не то.
На другой день Роман с утра собирается на подстанцию, о которой рассказывал отец. Сидеть в
тепляке, глядя на головёшки родного дома, невыносимо. Стоит остановить взгляд на пожарище,
как воображение само по себе восстанавливает стены, комнаты, расставляет в них мебель, вешает
на окна занавесочки с ромашками, какие любила мать, а на стены – ковры, подаренные ей за её
знахарство…
Нина тоже собирается пойти с ним, чтобы пошире оглядеться на новом для неё месте, но Роман
говорит, что это далеко – такая нагрузка не для неё. Смугляна тут же, без слов, возвращает пальто
на вешалку. В последнее время ей духу не хватает в чём-либо не соглашаться с ним. Роман же не
267
берёт её с собой потому, что хочет зайти на кладбище, где беременным бывать не полагается. Да и
вообще лучше побыть там одному.
– Я Чока возьму в провожатые, – вроде, как оправдываясь, говорит он.
Чок, их старая дворняга, оказывается открытием приезда. В прошлый раз про собаку забыли,
хотя она тоже уцелела вместе с коровой и поросятами. Во время похорон пёс просидел
привязанным под стайкой, и Роман его не видел. Теперь Чок уже полный старик. Когда-то в детстве
Роман нашёл его щенком на берегу и принёс домой. Долго думал над кличкой. Мама подсказала,
что кличка должна быть звонкой и краткой, ну, например, Чок! Роман хотел по этому примеру
придумать что-нибудь такое же своё, но предложенное матерью уже словно приклеилось к собаке.
Сколько березняков в поисках грибов было пройдено в детстве с Чоком…
Распутывая в старой сухой шерсти собаки ошейник, сделанный из отцовского поясного ремня,
Роман чувствует, что для похода на кладбище Чок сейчас самый подходящий попутчик, потому что
сейчас это почти что самое родное существо. Отвязывать его приходится с опаской. Пёс, не
понимая, что его отпускают, с раздражённым рычанием на одной ноте прислушивается к
движениям рук на шее. Вполне возможно, что он уже и рук этих не узнаёт. Не цапнул бы невзначай.
Обнаружив, что цепь его уже не держит, кобель как-то тяжело ковыляет в огород усадьбы со
сгоревшими постройками и помечает там столбы огорода. Но всё это без прежних пружинок
радости от свободы, а будто по обязательному уставу. Как завидует ему, подобострастно
повизгивая и глядя на Романа – Бимка, лохматая, вислоухая собачонка Матвея, привязанная в
другом конце ограды. «Может быть, и меня отпустишь? – словно спрашивает он. – Вот уж я-то тут
