поношусь, вот уж я-то побегаю так побегаю!»
Роман свистит, выманивая своего старого друга за ограду. Чок выходит на улицу через чужие
ворота, равнодушно смотрит на собак, бегающих на свободе вдалеке, поворачивается и медленно
возвращается к ошейнику с цепью. Ложится-заваливается там, глядя на Романа долгим, усталым
взглядом: ты уж, мол, оставь меня в покое, старика…
– Не будем его привязывать, – вздохнув, заключает вышедший на крылечко Матвей, – пусть на
воле доживает.
Подстанция, видимая уже с окраины села, стоит в километре от окраины, на обширном,
плавном возвышении, будто на вздутой площадке. Правее подстанции – кладбище. Поднимаясь к
нему, Роман где-то на половине подъёма оглядывается сразу на всё село.
В Забайкалье стоят крепкие бодрящие морозцы, и после седого, угрюмого Байкала высокое
небо Пылёвки как само высшее откровение. Приближается полдень, и против маленького далёкого
зимнего солнца над заснеженной степью оторопело висит матовая дневная луна, похожая на
рыбий глаз, плавающий в мутной ухео.
Роман плачет уже на подходе к могиле родителей. Плачет, не сдерживаясь. Даёт горечи полную
волю. Вот чего не хватает ему все последние дни. За этим-то он сюда и идёт. Обильные,
свободные и долгие слёзы вымывают горький душевный ком, отпускают в жизнь. Роман боялся,
что не сможет верить в эту могилу, не ощутит, что его родные именно тут. Нет, слава Богу, вера
есть. Всё было реально: и похороны, и гроб, как реальна теперь эта чёрная земля, лишь
припорошенная снежком. Ощущения, что родители остались на пожарище, нет. Они здесь. Он сам
нагребал их прах в гроб с оставленными в нём свежими, пахучими стружками, хотя это
воспоминание как в тумане – слишком пьяным был тогда. Да и хорошо, что пьяным.
А на пожарище было бы не плохо поставить новый дом! Но дом – это, конечно, не шутка.
Трудов и денег стоит немалых. Средств от продажи дома в Выберино, коровы и этих несчастных
поросят, конечно же, не хватит.
Брусовой дом подстанции, к которому он подходит после кладбища, рассчитан на две семьи
дежурных электриков. Исследуя его через окна, Роман видит, что одну из половин дома урезает
небольшая комнатушка, видимо, предназначенная для технических нужд подстанции. Издали дом,
светясь свежим деревом, радует глаз, но Роман, глуша эту радость, оглядывает всё, построенное
тут, с хозяйским критическим прицелом. Матвей, наблюдавший за строительством, утверждает, что
дом слеплен как попало. Собирали его в спешке зимой без фундамента, на столбах или на
костылях, как называют здесь эти столбы. Завалинки засыпаны шлаком – это уж не для тепла, а
так, для виду. Тепло этот шлак держать не будет, а вот влагу он удерживает хорошо, что не сулит
долгой жизни нижним венцам.
В окна видно, что листы сухой штукатурки, которой изнутри обшиты стены, уже отдуваются
горбами – очевидно, что дом даёт совершенно непредсказуемую осадку. Колоды, рамы и пол ещё
не видели кисти с краской. Но ситуация повторяется: здесь снова есть перспектива действовать.
Как велики и просторны комнаты обеих квартир! На правах первого претендента Роман намечает
для себя боольшую из квартир, сразу же прикидывая, где какую из своих вещей, едущих в
контейнере с Байкала, он поставит, что где доделает. Жизнь на отшибе его не пугает. «Может быть,
для неё-то я и создан, – уныло думает Роман, – жизнь сама ведёт меня к тому». Он обнаруживает,
что в его унынии остаётся, принесённая с кладбища, жалость к себе. Ну нет уж, хватит слёз. Надо
просто на что-нибудь отвлечься. Хотя бы на вид, открывающийся внизу. Село и река подо льдом
268
отсюда будто на ладони. А вскоре растаявшая река заиграет блёстками, заголубеет… Зазеленеют
эти сопки с длинными, пологими склонами, гнутыми словно по лекалу. И тогда радостно будет
даже просто тихо сидеть на досках крыльца, глядя на село и вдаль за Онон! Вот каков теперь его
ближний мир. Когда-то, приехав на Байкал, Роман примерно таким же осваивающим взглядом
окидывал пространство вокруг своего дома, но определяться в родном, будто заново его открывая,
значило припаивать к нему саму душу.
Так же цепко изучает Роман и прочие строения усадьбы: штакетник, уборную и сарай, тоже
разделённые на двух хозяев. Сама подстанция метрах в тридцати от дома. Открыв дверцу её
ограждения, сделанного из сетки, Роман бродит по откристаллизовавшемуся, будто сахар, снегу в
длинной сухой траве, читая таблички на оборудовании, пытаясь вникнуть в его общую схему.
Постучав костяшками пальцев по трансформатору, определяет, что тот ещё без масла.
Специальность, по которой Роман когда-то со средними успехами закончил профтехучилище,
несколько иная, но что верно, то верно: если есть голова на плечах, то прирастёт и остальное.
После обеда он идёт в контору совхоза и находит там рыжеватого директора Трухина Никиту
Дмитриевича, который ездит всё на той же коричневой «самокатной» Волге. В кабинете директора
жарко, открыта форточка, обмёрзшая скользким льдом. Перегнувшись через стол, Труха пожимает
руку посетителя.
– С приездом…
– Жарко у вас, – замечает Роман.
– Да, накочегарили сегодня…
