Животные – не люди
Забой животных, начавшийся, как обычно, с наступлением осенних холодов, кому-то и приятен,
как возможность жарёхи, когда на столе в большой чугунной сковороде скворчит свежее мясо, в
миске гора квашенной капустки с укропом и кружкаооми морковки, и водочка в отпотевшей бутылке,
но для Романа это – настоящее испытание. Это в городе всё просто – лежит перед тобой на
прилавке кусок мяса, и тебе всё равно, на кукурузном стебле он вырос или как-то ещё. А тут ты
должен сделать этот продукт из хрюкающей или мычащей животинки, которую сам же заботливо
вырастил.
314
Поросёнок, купленный у Алиева, к октябрю становится полноценным кабаном. Участия Романа
в его откармливании нет, однако Матвеевы решают, что половина туши кабана принадлежит
Мерцаловым.
В один день приходится резать сразу трёх животин: этого самого «Алиевского» кабана, тёлку
Матвея и бычка соседа Матвеевых Никиты Багрова – того чабана, который летом так неудачно
пытался урезонить бригадира приезжих стригалей.
Решено начать с чушки, которую жалко менее всего. Ведь какие обычно отношения со свиньёй?
Сидит она в своей загородке да похрюкивает, принесёшь ей два раза в день поесть, вычистишь
попутно, соломки постелешь, если холодно, вот и всё.
Роман воспринимает свою жалостливость как некую ущербность. Со стороны ему кажется, что
любому деревенскому мужику забить чушку или бычка – всё равно что дров нарубить. И это
понятно. Как может быть иначе? Ведь это – одно из условий их жизни, так делалось веками. Это
его жизнь городская испортила. Однако, невольно наблюдая за Матвеем и Никитой, Роман
неожиданно и в них обнаруживает это «городское». Обычно два этих дружных соседа любят
прихвастнуть друг перед другом каким-либо умением, а в нынешнее утро, когда уже пора
приступать к делу, они сидят, неторопливо точат ножи и, напротив, каждый доказывает, что лучший
забойщик – не он.
– А что их жалеть-то, – говорит Матвей. – Вот я в прошлом году резал чушку, а у неё поросята
были. Ну, в общем, сплоховал я маленько: горло ей перерезал, а она на ноги поднялась, я
удержать не мог. Ноги растопырила и стоит. Кровь хлещет прямо на землю. И тут из загончика
выскакивают её поросятки и начинают жрать эту кровь. Визжат, откидывают друг друга. Некоторые
прямо из раны хватают. Мне и так-то было жутко, а тут я и совсем остолбенел – они ведь всего
лишь пять минут назад дёргали её за сосцы. Так что чего там говорить: звери они звери и есть.
Слушая Матвея, Роман думает, что, пожалуй, вся эта жалось к животным у людей оттого, что
они слишком очеловечивают их. А ведь у животных-то всё иначе. И страх у них всего лишь
инстинктивный, мыслей и разума – ноль. Так что, в принципе, самой-то чушке всё одно: жить или
не жить. Понятно Роману и другое – эта история рассказывается тут не случайно, надо же как-то
мужикам настроить себя, ожесточиться до необходимого уровня.
– А нам как-то учитель по химии ещё в школе рассказывал, – добавляет Роман и своё, – он был
родом из Ярославля. Так вот, после Ленинградской блокады один мужик, который жил где-то там на
железнодорожной станции, приспособился кормить своих свиней покойниками, которых снимали с
проходящих поездов. Чушки сидели у него в какой-то яме и здорово разжирели. Ну и вот, как-то в
дождь этот мужик поскользнулся и свалился в яму. А чушкам было уже всё равно, кого жрать:
хозяина или не хозяина, живого или мёртвого. Упало что-то сверху – значит, корм. В общем,
сожрали его, и всё.
– Так ему, сволочи, и надо! – жёстко говорит Матвей. – Уж такого-то гада я и сам зарезал бы без
зазрения совести.
Всё это сказано так просто и обычно, что Багров с Романом смотрят на него с испугом. Странен
Матвей. За его спиной такое большое тюремное прошлое, а тёмным он не видится. Пожалуй, в той
серой тюремной реке, которую Роман наблюдал в Выберинской зоне, Матвей принципиально
отличался бы по цвету от всех. Если ему верить (а врать он не умеет), то на его счету есть
тюремные убийства, но при всём этом, однажды в каком-то споре с мужиками у магазина, он
отрезал: «Я никогда в жизни никому не сказал слово «врёшь!» Роман долго думал потом об этой
фразе, обнаружив, что она, пожалуй, выражает весь моральный кодекс Матвея. И кодекс этот не
слабый.
– Нет, а вы чего расселись-то?! – прикрикивает на мужчин Катерина, заполняя паузу, вызванную
репликой мужа. – Долго ещё будете сидеть, рядиться да сказки рассказывать?! Кабан-то смирный –
чего бояться?
Удивительно, что «смирным кабаном» она называет того шустрого поросёнка, которого ещё
весной Роман не мог догнать на мотоцикле. Не кормленный с вечера, он вначале при виде людей
радостно визжит, но, обнаружив вместо привычной хозяйки с ведром мужиков с петлей из вожжей,
пытается спрятаться в своей дощатой будке. Однако петлю на толстую шею кабана всё же
накидывают и выволакивают его во двор. Матвей затягивает вожжи вверх через забор, как через
блок. Никита мягко до самой рукоятки вгоняет в шею длинный нож и с влажным хрустом
перерезает горло… Кровь хлещет, кабан хрипло, с бульканьем орёт, тяжелея и тяжелея на вожжах,
