опускаясь все ниже, и Матвей уже не может его удержать. Наконец кабан заваливается на бок с
судорожно выпрямленными ногами. Забойщики облегченно вздыхают: всё, жизнь кабана уже
отлетела. И впрямь всё легко, собирались больше того.
Конечно, с вожжами-то Матвей придумал не плохо. Тут кабан оказался хоть на каком-то
удалении. Куда хуже было как-то ещё в десятом классе, когда Роман вот так же помогал отцу
колоть небольшого кабанчика. Большого уже поросёнка просто свалили на землю и зарезали,
преодолевая его отчаянное, инстинктивное сопротивление. Просто оказались сильнее, и всё.
Сильнее той жизни, которая была в кабанчике. Удерживая животное, Роман чувствовал каждую его
315
дрожащую напряженную жилку, которая не могла преодолеть их насилие. Грубо и просто. И в этой
своей превосходящей силе, позволившей сломать другую жизнь, было что-то дикое, мерзкое и
неприемлемое для себя самого, как для такого же живого существа. Однако, судя по всему (как
понимается теперь), именно этим-то омерзением и наслаждаются всяческие извращенцы, маньяки
и убийцы, вроде того кампучийского выродка, который вгоняя острый кол в животы своих жертв,
топтался по ним, чтобы чувствовать агонию.
Тушу кабана выволакивают в большой двор, стараясь не запачкать открытое разрезом на шее
жирное мясо, взваливают на дощатый настил, кочегарят до синего гуда паяльные лампы и
принимаются палить, скрести, мыть, разделывать. Туша лежит на досках, покачиваясь на сале от
толчков. Вот взяли и зарезали это смирного кабана на мясо. А он хоть и не покорно, но всё-таки
отдался для того, чтобы стать продуктом.
Мясо уносят и открыто кладут в сенях на полиэтиленовую плёнку. Глядя на эту остывающую
красную массу и не скажешь, что лишь полтора часа назад всё это было сильным, здоровым
животным.
Подходит время и для тёлки. Но тут уже сложнее. Иногда забегая к Матвеевым в обед, Роман
помогал Катерине по хозяйству, и она обычно просила сгонять коров на водокачку. Роман,
наблюдая, как пьют коровы, всегда сообщал потом хозяйке, какая корова сколько ведер выпила, а
однажды сосчитал, что полуторник корова выпивает за двадцать глотков. Ничего себе глоточек –
каждый чуть ли не по литру! Это не могло не вызвать восторга, восхищения и уважения.
И тут тоже требуется убедить себя, что перед тобой опять же ничего не понимающее животное.
Только на этот раз такое убеждение не успокаивает. Пусть не понимающее, зато доброе. С
коровами и общаешься куда больше: сено бросаешь, на ту же водокачку гоняешь или просто,
проходя по двору, нет-нет да похлопаешь (просто так, от хорошего настроения) по лохматому боку,
тёплому даже зимой. Иногда говоришь с ними, они и на клички откликаются. Бывает и
прикрикнешь: ну, мол, и бестолочи вы, но этой-то «бестолочью» как раз невольно и признаёшь их
способность соображать. В общем, коров очеловечиваешь до такой степени, что до конца
освободиться от этого очеловечивания при забое не получается. И вот с этим-то не уничтоженным
чувством берёшься за нож…
Снова придя во дворы, Матвей и Никита собираются закурить. Матвей как-то нервно
обнаруживает, что это у него последняя сигарета и вызывается сбегать за куревом.
– А вы тут отдохните маленько, да начинайте пока без меня, – как бы между прочим предлагает
он, уходя, – вожжи-то вон, на столбике висят. .
Уходит и не появляется. Никита вначале терпеливо ждёт, потом тоже нервничает. В заключение
всей сегодняшней программы, конечно же, ожидается жарёха с выпивкой, но так-то можно
протянуть и до того, что магазин закроют.
– Нет, ну он вообще-то, оказывается, мастак на чужой шее в рай въезжать, – матюгнувшись,
поминает Багров уважаемого соседа и, наконец, идёт к вожжам.
Сделав на конце вожжей петлю, он потом долго ходит за тёлкой по всему огороду. Тёлка,
застоявшаяся у забора, козлит, высоко подкидывая задние ноги. Большой и прямой Никита ловит
её как-то сонно и не всерьёз, несмотря на внешнюю расторопность. Но не до вечера же за ней вот
так ходить. Роман предлагает загнать тёлку во двор. Но и там Никита не становится решительней.
И тут всё выходит как-то неожиданно. Он почти невзначай тихонько хлопает тёлку по спине и та,
мгновенно успокоившись, прислушивается.
– Ну, куда же ты, соседка, убегаешь-то? – ласково приговаривает Никита. – Ведь всё равно
никуда не убежишь…
Он приближается к самой её голове. Тёлка, косясь большими шарами глаз, подаётся в сторонку.
– Юлька, Юлька, – уговаривая, бормочет Никита.
Роману становится не по себе. Этой тёлке: лохматой, белой, с большими красными пятнами на
боках, почему-то очень хорошо подходит эта кличка. Даже сосед знает, как её кличут. «Сначала мы
даём животным человеческие имена, – с досадой думает Роман о том же, – а потом режем их и
пытаемся не жалеть».
Успокоенная Юлька даёт накинуть петлю на свои ещё небольшие рожки. Забойщикам можно
приступить к основному. Тут звякает щеколда, и Матвей, появившийся в воротах, даже сплёвывает
от досады – не мог прийти на пять минут позже, чтобы заняться делом уже более спокойным:
снимать шкуру, потрошить, разделывать тушу. А тут его тёлка ещё стоит как ни в чём не бывало и
