Вечером в постели Смугляна лежит рядом, как угрюмая туча, заряженная слезами,
раздражением и обидой. Её молчание надо понимать как всё то же ожидание каких-то
подробностей. Но каких? Их пока что нет. А может быть, и впрямь поведать этой женщине кое-что о
своем подлом втором мужском «я», без сомнения, примерно одинаковом для всех мужиков? Ведь
если мир един и гармоничен, то суть мужчины, должно быть понимаема и женщиной.
– А что, собственно, удивительного в том, что у меня кровь закипела? – произносит Роман,
почти физически чувствуя, как Нина превращается в тугую пружину.
И тут он впервые медленно и методично рассказывает ей почти всё, что знает о себе: о том, как
нравятся ему женщины, о том, как он с ними знакомился, как коллекционировал и фотографировал
их (не сказав, правда, где хранил и хранит фотографии), какие у него были приёмы обольщения,
кто из женщин нравился ему, когда они уже вместе жили на Байкале.
– Вечное, неразрешимое противоречие полов в том, – говорит он, – что женщине хочется от
мужчины верности, мужчине хочется многих женщин. И ни тот ни другой никогда не откажутся от
своего. В этом и состоит вся драма их отношений. Более того, это противоречие умещается даже в
одного человека, когда ему хочется свободы для себя, но он требует верности от другого.
«А ведь от Ирэн-то я всё-таки ушёл именно из-за этого, – попутно отмечает он про себя. – Но
что я говорю! В чём признаюсь! Разве положено женщине знать об этом?»
– Так что рад бы быть другим, да уж какой есть, – говорит он, наконец, решив, что его долгая
исповедь завершена. – Ты и сама видишь, как много во мне энергии жить: делать что-то, думать,
влюбляться, просто иметь женщин… Наверное, мужчине вообще свойственно проходить через
боольшее количество жизни, чем женщине.
– И что же, эту вашу энергию ничем не обуздать? – с какой-то безнадёжностью в голосе
спрашивает Смугляна.
Она, конечно, никогда не была против того, чтобы испытывать энергию многих мужчин на себе,
но чтобы таким же был и мужчина, с которым она живёт!
– Не знаю, – подумав, отвечает Роман, – наверное, ничем.
325
Но тут он вынужден лукавить. Управа на похоть – любовь. Лишь она способна выравнивать это,
как он определил, главное противоречие полов. Вот сфера, где кончается душевное одиночество.
Да только попробуй, заикнись сейчас об этом, и Нина тут же заключит: «Значит, меня-то ты не
любишь…» И уж тогда начнётся другой, более крутой виток разговора…
– Вот это да-а, – ошеломлённо шепчет Смугляна, лёжа на спине и глядя в тёмный потолок. – Да
я тебя совсем не знала. Вон ты какой… Да тебя с этой дурной энергией надо вообще в клетке
держать…
Теперь её дневная обида просто погребена обвалом неожиданной информации, которая,
впрочем, заводит и её саму. Ведь, если признаться, так это странное противоречие есть и в ней.
Она и сама не прочь иметь мужчин при верном муже. У неё такой энергии тоже хоть отбавляй.
Конечно, её возбуждение сейчас не ко времени, ведь обида ещё не израсходована, ну да ладно,
про обиду можно и забыть. Она поворачивается к мужу, её ласковые, тёплые ладони сами тянутся
к его мускулистому плечу, скользят до бёдер.
Роман удивлён её реакцией, хотя ситуация эта знакома. Нечто похожее было с Элиной (вот уж о
чём он никогда не проболтается). Хорошо, что с той ничего не вышло, но сейчас это воспоминание
придаёт ласкам Нины некий особенный грешный привкус – как тут устоять? Да и надо ли?
Что ж, соседки, если вы ещё не спите, то послушайте как скрипит самодельная рассохшаяся
деревянная кровать, хотя с беременной следует быть осторожным.
Потом они лежат на жёсткой постели, откинув одеяло, отдыхают. Близость изменяет
настроение. Может быть, сейчас просто заснуть, и всё? Ведь время уже далеко за полночь.
– Тебе было со мной хорошо? – спрашивает Нина, как бы ставя точку всему разговору: мол,
говори и рассказывай, что хочешь, но лучше меня всё равно не найти.
– Хорошо, – соглашается Роман, – но, если уж мы сегодня откровенны, то я должен сказать, что
других женщин это для меня не отменяет. Только не спеши обижаться. Попробуй всё-таки понять
суть мужской природы. Конечно, женщине она не нравится, но ведь мужчина – это завоеватель, и
именно эти его амбиции движут мир. Даже призвание своё мужчина выбирает по перспективе
наибольшей власти. Он ведь, скорее, выбирает не призвание, а форму власти, на которую
способен. Вот говорят, что искусство началось с ритуальных плясок у костра. А кто первым
заприплясывал? Мужик, конечно. Ведь это ему надо было убедить и себя, и других в своей силе, в
преимуществе над зверем. И так потом во всём… Так что искусство – это, можно сказать,
изначально мужской продукт. Не зря же все великие художники, писатели, музыканты – властители.
Причём, посильней любых правителей, потому что власти художников подчиняются умы и души
людей, живущих в
значительного не достичь.
– Конечно, нам и горшков на кухне хватает, – с усмешкой язвит Смугляна, но после ласк,
пожалуй, куда мягче обычного.
