несколько мелких полешков, а, уходя, жеманно машет ручкой. После того сфотографированного
видения в окне уже и одетое её тело плавит восковым томлением. Как хорошо, наверное, быть
старым да пресыщенным! А что делать, если кровь как бензин? Конечно, с возмужанием Роману
должны были бы нравиться всё более умные и одухотворённые женщины, а ему всё равно
нравятся такие. В принципе он ничего не имеет против умных и одухотворённых, но они, в
основном хрупки и болезненны, как Нина. А он, видимо, всё же не эстет. Его идеал не в максимуме
красоты при минимуме плоти – плоть для него тоже красота. Да ещё какая!
Нина реагирует на его томную задумчивость в тот же вечер. Убаюкав Машку, она выходит на
крыльцо, где Роман с отсутствующим взглядом, устремленным куда-то за село и реку, не столько
щёлкает, сколько жуёт жареные семечки.
И начинает Смугляна свой разговор издалека, с какого-то странного загиба.
– А вот поклянись-ка ты мне, – вдруг просит она, – что у тебя нет никого кроме меня.
– Ну а с чего это я сегодня должен клясться в этом? – напрягаясь, спрашивает Роман.
– Поклянись, что никого у тебя нет! – теперь уже требует Нина.
– Да зачем мне клясться-то?
– А просто так, вот возьми да и поклянись…
И Роман теряется. Ну, конечно, у него никого нет. Это и так понятно. Хотя эти его сегодняшние
мысли о Зинке – означают ли они, что у него уже кто-то есть, или ещё нет?
– Да не буду я тебе ни в чём клясться! – заявляет он. – Я вообще не понимаю, почему один
человек должен полностью присваивать другого…
– Опять у тебя какой-то принцип! Ну поступись ты им! Разве ты не видишь, как я этого хочу? Ох,
да лучше б ты клятвопреступником был ради меня.
И тут Роман понимает, как легко ему, оказывается, можно выкрутиться. Какой хороший выход
она предлагает, сама же разрешая обманывать себя.
– Ну ладно, клянусь, – говорит он наконец. – Никого у меня нет.
А легче от этого на душе не становится. Хотя перед кем он виноват? Перед совестью? Перед
Богом? Как бы там ни было, но та категория перед которой он почему-то подотчётен, довольно
серьёзна, потому что на душе сразу становится смутно и некомфортно.
– Мы ведь откровенны друг с другом, правда? – вкрадчиво вплетает Смугляна, прислонившись к
его плечу и начиная какой-то новый ход.
– Конечно, – механически отвечает он.
324
– Ну так скажи тогда: ты что, влюбился, что ли? – вдруг спрашивает она, совсем другим жёстким
тоном.
Роман застывает с открытым ртом, как пойманный с поличным. Украдкой косится в сторону
второй половины дома – неужели волна, идущая от Зинки сквозь деревянные стены, через
штакетниковый палисадничек с высохшей травой, столь материальна, что заметна глазом? Но при
чём здесь «влюбился»? Неужели то, что он испытывает сейчас, называется так? Однако, надо как-
то уходить от разоблачения. А для этого лучше всего с максимальным удивлением оттопырить
губу, облепленную семечной шелухой, показав полную непричастность к обвинению. Только
удержать это выражение почему-то не выходит – оно медленно переплавляется в раскаянье, и
даже шелуха с губ тут же предательски облетает. Зинкина волна так ощутима, что скрывать её
нелепо.
– Да не-е… Тут не то, – отвечает он, словно отгоняя волны этого наваждения и от себя самого. –
Тебе, конечно, неприятно, но не обращай на это внимания. Просто кровь чуть-чуть взбунтовалась…
Это пройдёт, не волнуйся…
Ах, не волнуйся!? Нина вскакивает, оттолкнувшись от его плеча, смотрит прямо в глаза, её губы
обиженно дрожат. Кровь у него, видите ли, взбунтовалась! От неё его кровь спокойна, как вода в
бочке, а тут забродила! Заквасилась!
– Говори! – жёстко требует она.
Голубоглазый Роман с армейским прозвищем Справедливый, ростом в метр восемьдесят, сидит,
сложившись как перочинный ножик и растерянно пожимает плечами перед чёрненькой,
напористой, узкоглазой женой – а говорить-то чего? В общем – влип! Нина стоит в классической
скандальной стойке: руки в боки, ноги на ширине плеч. А обута она в резиновые калоши с алой
байковой подкладкой, в которых ходила ещё на Байкале – это почему-то даже смешно, но лучше
не смеяться. Да уж, болтанул – теперь повяжешь петли, чтобы выпутаться… Хотя в чём его вина?
Плоть придумал не он, а природа. И всем мужским, как почему-то считается, греховным, наделила
его она. Так почему же отвечать ему? А что, если взять и рассказать, наконец, жене всё о том,
какие на самом деле мужики? Выложить всё, и пусть она как хочет, так и думает. Хотя, конечно,
скандала (скандала из-за правды!) тут не миновать.
– Да ты чего? – между тем, как бы оскорблёно отвечает он. – Как я могу влюбиться? Что ты?! Ты
же знаешь, что я на это не способен.
Смугляна разряжающее выдыхает. Да глупость он, конечно, говорит, не способен он, как же…
Но в такие моменты успокаивает и глупость.
– Кстати, не Матвей ли это едет на мотоцикле? – кивает Роман в сторону МТС, где и впрямь кто-
то едет, только не на «Урале», а на «Юпитере».
Приём точь-в-точь, как с Машкой, когда она капризничает и её надо отвлечь. Нина видит этот
финт, но он всё равно сбивает её с толку. Роман поднимается и по-ураевски ускользает в гараж.
