ненормальных. А если у них нож? Ну и что? Хотя какой там нож? Не той решимости компания.
Только тут казус выйти может. Вдруг найдётся среди них какой-нибудь юморист, да сумки с курткой
стащит под шумок. Вот уж тогда-то они поизгаляются над ним… Так что лучше всё при себе
держать.
– Эй, ребята! – кричит им Роман. – Вы что, подраться хотели, или что? Извините, я сразу не
догадался. Ну, если что, так давайте. Только я к вам не пойду, я с сумками. Уж сами тогда идите,
ладно?
Они стоят, будто раздумывая, оставаясь в том же нелепом положении.
– Да пошёл ты! – отвечает ему старший, махнув рукой.
Они уходят куда-то в сторону, как будто даже обидевшись. Это и понятно – перегорели уже. Ну
что ж, на нет и суда нет. Как хотите. Это даже смешно. Взять и вот так, какой-то паршивой
психологией, испоганить весь их боевой кураж. А ведь неплохие ребята. Будущие защитники
Родины. Возможно, даже пограничники. Сам с такими ребятами служил. Лучший армейский дружок
Витька Герасимов рассказывал, как до армии дрался во дворе.
На остановке пусто. Ждать приходится долго. Наконец с кислым писком притормаживает какое-
то позднее салатное такси. Таксист согласен ехать, только если по пути, а путь его – в парк.
Однако за тройную цену – хоть на край света.
В гулком здании аэропорта местных авиалиний светло и гулко, народу немного. К утренним
рейсам, выполняемыми небольшими самолётами, в основном кукурузниками, люди подтянутся
утром. Можно расслабиться, насколько это получится в неудобном жёстком кресле, успокоиться,
дать отстояться впечатлениям. Лучше бы уж Голубика и впрямь вышла замуж. Тогда было бы
спокойней. Хотя, что его волнует? Да то, что какая-то часть его души осталась с Ирэн, с его первой
детской любовью, которую он предал, но которую всё ещё любит. Любит?! А Нина? А Кармен?
Любвеобильный какой! Разве такое возможно? Согласно существующей морали, конечно же, нет, а
по чувствам в этом нет никакого обмана – он совершенно отчётливо любит их всех. Если бы и в
жизни они жили так же спаянно, как живут в его душе. Уже завтра будет объяснение и отчёт перед
Ниной насчёт Тони. И этот мир, конечно же, будет разрушен.
362
* * *
Родительская забота всегда приятна, но Нине она в этот раз тягостна, потому что слишком уж
намеренно сладка и как сироп тягуча. Она будто противопоставлена отношению Романа (родители
даже не сомневаются в том, что он не может относиться к ней хорошо), а так же всей её жизни на
«горке», о которой она вначале сама же сказала что-то не так. К тому же, теперь в их агитации
против мужа звучат и реплики-упрёки, что он русский.
– Мама, – не выдержав, говорит Смугляна, – но ведь вы сами даже мне дали русское имя.
Кроме того, и в школе, и дома вы всегда воспитывали меня в интернациональном духе. Вы сами
всё это преподавали. Так чего же хотите теперь?
– Что от нас требовали, то мы преподавали и преподаём, – нервно отбивается мама завуч. – Ну
так и что? Ты думаешь, нас самих так не воспитывали? Но я-то всё равно вышла замуж за
татарина. А ты выскочила за чужого!
– Да какой же он чужой, если у нас уже общие дети? Что ты имеешь против Машки?
Эта тема в той или иной форме продолжается изо дня в день. Нине, поневоле ставшей в
оппозицию родителям, приходится защищать и свою «горку», и оправдывать Романа во всех его
реальных и предполагаемых грехах. Приехавшему, наконец-то, мужу она рада, как освободителю.
Роман, очутившись в доме, тут же начинает возиться с Машкой, которой привёз новую куклу.
Кукла умеет закрывать свои синие глазки, и дочка от этого в восторге.
После ужина, на котором Роман даже выпивает с Дуфаром Чопаровичем по стопочке водки,
Роман и Нина прямо через огород выходят на крутой берег речки. А ведь здесь, однако, неплохо.
Эта речка, конечно, куда меньше Онона, зато совсем под рукой – пошёл вечером, поставил
перемёты, а утром – свежий улов. Вот откуда пристрастие Нины к рыбе. Что ж, теперь он будет
ловить её побольше. Перелазить через жердевый забор в конце огорода Нине тяжело и Роман,
перемахнув первым, осторожно принимает её на руки. Теперь она снова ослабленная, какой была
когда-то на Байкале во время её долгой изнурительной немочи. И снова это невольное и вроде как
неправильное даже отторжение от неё, когда к ней страшно лишний раз прикоснуться. Во время
всей беременности, наблюдая за увеличением её живота, Роман чувствовал всё большую и
большую её хрупкость, а теперь она и вовсе для него как стеклянная.
Они спускаются с обрывистого берега по тропинке к самой воде, где на утоптанном илистом
месте вкопана скамейка, а совсем у воды – старая табуретка.
– Ничего себе – комфорт! – восхищается Роман, присаживаясь на скамейку.
– Это папа здесь рыбачит, а скамейку для мамы сделал, она иногда приходит к нему, – поясняет
Смугляна и, наконец, спрашивает о главном, что томит её весь вечер: – Ну, и чем закончились твои
дела с Зинкой?
– Ничем. Она завела себе другого – Тимошу. Может, знаешь его? В столярке работает.
– Нет, не знаю. Ты жалеешь, что у тебя не вышло?
– Да что ты! Нисколько. О чём жалеть?
– А больше ты ни с кем не сошёлся?
