Дед открывает массивную дубовую дверь на кухню и справа, при входе, видна огромная белая русская печь. На самом верху, на печи, поглядывала на нас старушка с худеньким лицом. Около печи стояла деревянная бочка для кваса с черпаком. Бабушка Мария объясняет нашей бабушке, что это няня, она помогала ухаживать за детьми, которых у Киселевых было двенадцать, и еще одного беспризорного мальчика взяли. Теперь же она заболела и излечивается на печи.
Жили они в достатке, в магазине покупали только соль, сахар, обувь и одежду. Молоко, молочные продукты, мясо, овощи – все свое. Гуси, куры исправно несли яйца. Животные и птица никогда не болели, деревня расположена далеко от дорог. Так из года в год, до самой революции.
Пришла революция, и жизнь в деревне остановилась. Как сказал дед Яков, будто Мамай прошел. Обидно чувствовать себя обиженным и бессильным. Но что мог сделать плотник? Как спасти разрушенное хозяйство? Да и детей не осталось. Четыре сына погибли на войне, защищая Россию, три сына подались в Москву, пять дочерей разъехались в поисках счастья по России.
Далее мы проследовали в горницу: огромные дубовые широченные лавки, деревянный пол, сверкающий от солнечных лучей, проникающих через окно, огромный стол из толстых, гладких досок. Пообедали, поговорили о жизни, о детях и внуках, и наша бабушка засобиралась домой.
– Остались бы ночевать, – предлагает бабушка Мария.
Наша бабушка отвечает:
– Летний день длинный – успеем доехать до вечера.
На дорогу предложил дедушка Яков кваску из бочки. Мы с братом, хлебнув кваску, долго морщились и фыркали.
– Бабушка Мария, да это у вас настоящий лимонад, даже в носу щиплет, – сказали мы восторженно бабушке.
Дедушка рассказывает, как он готовит квас. Оказывается, все очень просто: бабушка Мария печет хлеб, остающиеся после еды корки бросает в бочку с родниковой водой – вот вам и квас. Долго две бабушки и дедушка Яков говорили о детях, пропавших без вести и погибших во время войны, оставшихся детях и внуках.
Бабушка Мария охала и вздыхала:
– Как же теперь без церквей жить будем? Ведь вырастут дети антихристами!
– Да, – согласился дедушка, – очень тяжелые времена наступают, никто не знает, что будет с Рассеей.
Так дед всегда употреблял название страны, в которой родился, вырос и живет. Поправлять его не было смысла, так в деревне Волковское говорили все. Бабушка Анна Михайловна долго потом восхищалась творчеством и умением крестьян в глухой калужской деревне. И поехали мы в обратный путь. Колокольчик под дугой уже просто позванивал, не напевая никакой песни. От впечатлений и дальней поездки мы устали и клевали носом, а бабушка, закрыв нас одеялом, продолжала управлять лошадкой. Проснувшись от тряски, мы увидели маму, стоявшую со скрещенными руками около дома.
Мама журила бабушку:
– Я уже заждалась вас, вся извелась, думая, как бы чего не случилось с вами в дороге.
Бабушка отвечала:
– Ну что с нами могло случиться? Лошадь надежная, телега новая, сиди да управляй, ребята послушные.
Мы поддакнули:
– Да, мама, мы совсем не устали, много интересного видели по дороге, даже зайца видели.
– Хорошо. Ужинать и спать, – сказала мама и повела нас в дом.
На кухне за столом сидел наш дядя, Нил Петрович, копался в старинных часах:
– Вот и ребята приехали, идите посмотрите, что у меня за часы такие.
– Дядя Нил, а эта птичка для чего?
– А это кукушка, она будет каждый час выходить в окошко и куковать. Вот чиню, немецкие солдаты сломали, не понравилась им кукушка – она куковала, объявляя, сколько им дней жить оставалось.
Вошла мама:
– Нил, завтра им покажешь, кто и как кукует. А сейчас ужинать и спать.
Выпив по кружке молока с хлебом, мы пошли спать. Долго не могли уснуть, вспоминая поездку, деревню Волковское и часы с кукушкой. Брат долго расспрашивал меня, почему ни одного волка не видели по дороге, только заяц пробегал.
– А вот почему – ты всю дорогу сидел и молчал, – сказал ему я и уснул.
Утром, проснувшись от звуков кукушки, я разбудил брата:
– Вася, вставай, кукушка прилетела.
Вместе побежали смотреть, где же кукушка. Оказалось, дядя Нил, собирая часы, не отключил кукушку.
– Ох, ребята, я вас разбудил, простите меня.
Мы с братом восхищались дядей Нилом и говорили друг другу, какой добрый и умный у нас дядя:
– Помнишь, мы с тобой порезали немецкий противогаз? А он нас не наказал.
Правда, однажды, когда я из рогатки разбил стекло в столовой, где сидели фронтовики, меня закрыли в маленькой комнате, где во время войны прятались от немцев. На мою беду на подоконнике остывали две тарелки с фруктовым сахаром, для гостей к чаю. После войны было плохо не только с хлебом, но и с конфетами, которые таким образом готовили сами. От долгого заключения в этой комнате мне стало тоскливо и скучно, за стеной я слышал, как фронтовики пели военные песни, веселый смех. Обида овладела мной. Увидев на подоконнике розовое содержимое в тарелке, отломил кусочек. Вкус сладкого, ароматного сахара меня восхитил, и, прохаживаясь по комнате, я отламывал понемножку, кусочек за кусочком, и не услышал, как в комнату вошел дядя Нил.
