Жара стояла ужасная, и я пытался отстреливаться сидя в окопе из автомата. Был в каске и пот стекал по лицу, в какую-то секунду смахнул и вытер его рукой. Мне ужасно хотелось пить, пересохли губы, я посмотрел на фляжку, пытаясь улучить момент, чтобы хотя бы глотнуть воды. Как назло часть немецкой пехоты подошла слишком близко и мне уже ничего не оставалось, как продолжать отстреливаться и вести огонь до последнего. Рядом раздался свист и шальная пуля, отскочившая рикошетом от какой-то железяки, попала мне в живот. Я почувствовал, как что-то потекло по рубашке, увидел кровь, схватился рукой за бок. После ощутил лёгкое головокружение, пошатнулся и упал на дно окопа, медленно опустившись. Тут же почувствовал боль и жжение в области раны, которые нарастали. Резко участился пульс, забилось сердце, в глазах помутилось...
Не слышно стрельбы, смолкла внезапно автоматная очередь.
- Ваня, давай же! Уснул ты что ли?! – крикнул кто-то из товарищей, но увидел, что тот лежит на краю траншеи лицом вниз, держа в руках автомат. Тут же подбежал находившийся рядом Мелешников, он повернул тело Краузе лицом. В тот момент я открыл глаза и увидел его перед собой.
- Санитара сюда! Здесь раненный! Держись... - я услышал обращение ко мне.
Мелешников занял моё место и продолжил стрелять. Мне становилось всё хуже. Я был ещё жив - видел, слышал что происходит, глаза мои были открыты, отчаянно зажимал рану рукой, а кровь все шла и шла, сочилась из раны заливая мою гимнастерку...Весь левый бок был в крови. Ваня снова обратился ко мне:
- Сейчас потерпи… Ваня! – крикнул Мелешников, метнулся ко мне и стал меня тормошить. – Сейчас, подожди ещё немного…Терпи, терпи… Ну скажи что-нибудь! Ты что, помирать, что ли вздумал?
Я пытался ему ответить, но не мог. От острой, массивной кровопотери резко упало давление.
- Не вздумай! Слышишь? Не надо! Не смей! – орал Мелешников.
Собрав последние силы, я успел ещё сказать, едва шевеля губами и теряя сознание:« Ваня…прости меня…а-а...» - это были мои последние слова. Последний вздох сорвался с моих губ, а с ним и душа взметнулася вверх покинув бренное тело... Только глаза, серо-голубые, окаймленные темными, длинными, ресницами, неподвижно застыли, глядя в бездонное синее небо.
- Ваня. Ваня!!! – крикнул тот отчаянно. Не подавал уже Ваня признаков жизни. - Что ж ты наделал, зараза!? Краузе! Зачем?
Уже находясь вне тела, какое-то время я еще слышал грохот боя, слышал как звал меня Ваня, но ответить уже не мог. Видел как склонились над моим телом…
- Что с ним? Живой он еще? – спросил Гузынин.
- Нет. – Ответил Иван и движением руки закрыл его веки.
Бой продолжался… Тело моё так и осталось лежать, прислонившись к стенке окопа, в полусидячем положении. Я был весь чумазый, с запачканным лицом – как вытер рукой, так грязь наверное и осталась… Жизнь моя оборвалась 8 июля, 1943 года, около часу дня.
Вскоре, сзади показались советские танки, ударила артиллерия, послышалось гулкое «ура!» -это на помощь подоспело подкрепление. Поднялись батальоны в атаку. Оказалось, что и продержаться мне оставалось совсем немного, чуть-чуть не успел я дожить до этого момента. Если бы! Может быть и остался бы жив, но кто его знает, что со мною бы было.
Схоронили меня после боя в общей братской могиле, вместе с остальными погибшими русскими солдатами, попрощались со мной товарищи. Даже девчонки были, с ними и Катя была. Она плакала тихо, молча, без слов, слезы текли по её щекам. Когда прощались, она лишь склонившись надо мной, дотронулась до лба, поправив растрепавшуюся чёлку. Не мог я уже ничего ей сказать, не мог пошутить, не мог насмешить, чтобы она улыбнулась. Отдать свою жизнь – это всё что я мог для неё сделать, чтобы она меня простила. Не досталось мне в жизни любви, не досталось и счастья, зато досталась горькая доля, да девичьи слезы, хотя бы они.
- Он погиб у меня на глазах…- отозвался Мелешников. - Я все видел… Последние слова его были: «прости меня»...
- Я думаю, мы можем его простить…- ответил Савинов.- Он заслуживает, чтобы его похоронили достойно, вместе с нашими солдатами.
Так закончилась моя жизнь, пронеслась как одно мгновенье, может быть и нелепо, только я ни о чем не жалею. Такое было время, такая видно была у меня судьба. Одно не смог бы никогда забыть, ни этих зеленых Катиных глаз, ни стройных, красивых русских берез, ни соловьиных трелей, что так сильно запали мне в душу.
В кабинет полковника зашел майор Апраксин.
- Вызывали товарищ полковник?
- Садитесь. Есть у меня для вас новость.
- Какая?
- Ваш племянник,- он сделал короткую пузу, – погиб.
- Как погиб?- майор даже несколько растерялся.
- В бою, под Соборовкой, 8 июля. Он сражался достойно, его похоронили вместе с нашими солдатами. Товарищи сказали, что даже подбил он в последнем бою три немецких танка.
Майор опустил глаза сбитый с толку, не мог сказать он ни слова.
- Не вижу радости на вашем лице, - сказал полковник. – Вы разве ни этого хотели?
Нечего было на это ответить.
