– Проследи за ним, – приказываю я. – Я хочу знать о нем больше. Ни одна деталь не будет лишней. Особое внимание обрати на его связи с северными гарнизонами. Он упомянул тут карконских застрельщиков, но… – Я подозрительно качаю головой. – Я уверена, он чего-то не договаривает.
Алистар отбывает исполнять мой приказ, а я нахожу у себя в кабинете личное дело капрала Фавруса времен прошлого Кровавого Сорокопута. Меня удивляет факт, что, похоже, в лице капрала я нашла самого скучного солдата, когда-либо служившего в Черной гвардии. Сказать о нем решительно нечего. И тут моя дверь распахивается, и вваливается Сильвио Раллиус. Его темная кожа кажется серой от волнения.
– Кровавый Сорокопут, командир, – выдыхает он, – прошу тебя, скорее идем во дворец. Император – у него там что-то вроде припадка – он бился и кричал на кого-то, кого никто другой не может видеть. А потом он отправился в покои Императрицы.
– Император там, внутри, – говорит Фарис сдавленным голосом. – Сорокопут, у него не припадок, он просто… просто…
– Ты на грани предательства, лейтенант Канделан, – обрываю его я. Небеса, он что, не знает, какое наказание полагается за подобные речи? Другие стражники могут его услышать, передать его слова врагам Маркуса. А еще во дворце есть рабы-книжники, которые могут быть подкуплены Комендантом… И что тогда будет с Ливией? – Все императоры порой бывают… слишком возбуждены. Ты просто не знаешь, какова тяжесть короны. И никогда не поймешь этого. Власть Императора – тяжкое бремя.
Небеса, что за чушь я несу! Но как Сорокопут я обязана всегда выступать на стороне Императора.
По крайней мере до тех пор, пока я его не убью.
Едва я вхожу, на меня обрушивается боль Ливии. Я чувствую ее страдание, ее горечь. А подо всем этим – биение быстрого маленького сердечка ребенка, который, к счастью, не знает, что за чудовище сидит рядом с кроватью его матери.
Лицо у моей сестры мертвенно-белое, она прижимает одну руку к животу. Маркус, вытянув ноги, сидит на кресле рядом с ней и ласково, как влюбленный, гладит ее по другой, свободной руке.
Но я тут же понимаю, почему рука Ливии выглядит так странно. Она лежит под неправильным углом, потому что Маркус только что сломал ее.
Император поднимает на меня свои желтые глаза.
– Давай-ка, исцели ее, Кровавый Сорокопут, – приглашает он. – Хочу посмотреть, как ты это делаешь.
Я не трачу времени на раздумья о том, как сильно я ненавижу этого человека. Просто быстро начинаю петь песнь Ливии, не в силах больше выносить ее боль. Ее кости соединяются, срастаются, снова становясь целыми и здоровыми.
– Интересный трюк, – мертвым голосом говорит Маркус. – А на тебе самой он сработает? Например, если я потребую дать мне твой боевой молот и переломаю тебе колени, ты сможешь сама себя исцелить?
– Нет, – спокойно отвечаю я, хотя внутри у меня все горит от омерзения. – Себя саму я исцелить не могу.
Он грустно качает головой.
– А если я переломаю колени ей, ты сможешь ее починить своей песней?
Я в ужасе смотрю на него.
– Отвечай мне на вопрос, Сорокопут. Иначе я сломаю ей и вторую руку.
– Да, – отвечаю я сквозь зубы. – Да, я смогу ее исцелить. Но она – мать твоего ребенка…
– Она – патрицианская шлюха, которую ты мне подсунула в обмен на твою никчемную жизнь, – цедит Маркус сквозь зубы. – Единственное, зачем она нужна – это чтобы выносить моего наследника. А когда он наконец родится, я вышвырну ее… я ее… – Маркус так стремительно бледнеет, что становится страшно. Он издает полукрик, полурев, сжимает кулаки так, что ногти вонзаются в ладони. Я оглядываюсь на дверь, ожидая, что Раллиус и Фарис вот-вот ворвутся на помощь своему Императору, с которым все так плохо.
Но они не врываются. Возможно потому, что надеются – плохо ему из-за меня.
– Хватит! – кричит он, но обращается не ко мне и не к Ливии. – Ты же сам сказал мне это сделать! Это все ты! – Он хватается за голову и издает животный крик боли.
– Исцели вот это, – он хватает меня за руку, едва не ломая мне пальцы, и прижимает ее к своей голове. – Исцели меня!
– Я… я не…
– Исцели меня! Или, клянусь небесами, когда срок приблизится, я вырежу своего ребенка из брюха твоей сестры, пока она будет еще жива! – Он хватает меня и за левую руку, и прижимает ее к другому своему виску, так вцепляясь в мои запястья, что я стону от боли. – Исцели меня сейчас же.
– Сядьте, – никогда в жизни я так не желала кого-нибудь убить. Я на миг задумываюсь, можно ли использовать мою целительную силу для убийства. Могла бы я песней раздавить его кости внутри тела? Остановить его сердце?
Небеса, я не имею понятия о том, как лечить безумие. Как исцелить человека от галлюцинаций? И только ли галлюцинации его мучают? Где находится болезнь? У него в сердце или в голове?
