В конце мая, он попросил Мэри остаться после урока стереть с доски и полить цветы. Искаженные оконным стеклом лучи солнца заливали просторы линолеума и измученные потеками неоднократной халатной перекраски парты и стулья. На задних столах красовались традиционными синими чернилами самые похабные рисунки и словечки великого и многогранного языка.
В тот день она была одета в коротенький сарафан с белым воротничком и босоножки - один из самых дорогих своих нарядов. На улице припекало майское солнышко, и настроение одеться так легко было мотивировано далеко не желанием подчеркнуть свою красоту. О ней она и без того была высокого мнения.
Учитель неотрывно заполнял журнал, сидя за столом, что стоял на подиуме вдоль бордового полотна школьной доски. Из распахнутой двери лаборантской тянуло табачным дымом. Машка как следует вымыла доску куском губки, иногда смачивая ее под ледяной струей из крана при входе в кабинет. Набрала воды в обрезанную пластиковую бутылку на поливку. Встала на стул, чтобы добраться до цветка на книжном шкафу и
В этот момент открылась дверь. Появилась сумасшедшая пудельская морда директрисы. Она ненавидела детей и весь мир. И это было самое взаимное чувство из всех возможных.
- Что тут присходит?! - завопила мымра.
- М-м-м... - замычал учитель.
Глаза его метались. То смотрели на подозревающую неладное директора, то умоляли оказавшиеся так близко глаза девочки ничего не рассказывать, то косили вниз и набок, стараясь отпечатать в памяти еще больше оголившиеся ножки юной прелестницы.
Мэри недолго копалась в своем арсенале многозначительных вглядов и, скрипнув зубами, одарила его самым презрительным из них. Отцепившись от него, повернулась и просияла:
- Ничего, Надежда Александровна! Я поливала цветок на шкафу, стул покачнулся и я стала падать! Если бы не Максим Георгиевич - расшибла бы голову, наверное!
- Да, кхм... я подоспел вовремя, кхм! - он начал пятиться назад. Его взгляд против воли хозяина вцепился в торчащую из под среза платьица тоненькую сиреневую линию на трусиках девочки. Максим Георгиевич зашелся кашлем и отошел к окну.
Директор, сузив глаза в щелки, посмотрела на них еще пару секунд. Машка почти услышала несвойственную ее собачьей внешности утробную кошачью злобу, клокочущую в женщине. Но Надежда Александровна просто развернулась и поцокала дальше по коридору.
Мэри с облегчением сняла маску "Ну что вы, сударыня, все в порядке", повернувшись на каблуках, подошла к задыхающемуся кашлем
учителю. Развернула к себе лицом и, наставив на него палец, зашипела:
- Не знаю, на что ты надеялся, но если еще раз меня или кого-нибудь так тронешь, будь уверен, я лягну тебя гораздо ниже и больней. Да так, что глазные яблочки с шарункулами местами поменяются! Усек, козел?
Он энергично закивал.
- Н-не р-рассказывай, п-п-прошу тебя, Машенька! Никому!
Она сжала кулачок перед его испуганным лицом, борясь с желанием пустить его в ход, но:
- Секреты хранить я умею!
Мэри, Мэри... Это совсем не тот случай. Она хлестнула его по щеке упругими локонами в прощальном развороте и пошла к выходу.
- Эй! - позвал учитель.
Она застыла в дверях.
- З-з-з-з...
- Ну, что!? - нетерпеливо крикнула Мэри
- З-зови меня М-Макс.
Она закатила глаза и удалилась.
А эти издевательские ощупывания мальчиков-сверстников на переменах? Почему они в этом возрасте такие глупые и грубые? Только Митька и Сашка были с ней милы с самого начала. И нередко, ценой синяков и ссадин, защищали ее достоинство. И, она это знала, всегда будут. Она знала, что и эти мальчики тоже взрослеют. Сотни раз замечала с какой тоскливой нежностью они порой смотрят на нее. Как заливаются краской, когда она говорит, что первой полезет на дерево, башенный кран на стройке или в Большой Дом, а на ней одета юбка. Чувствовала их дрожь, когда была рядом и, быть может, дрожала сама. Но в любом случае это вовсе не причиняло неудобств. Напротив, ей нравилось, хотелось этого, даже почти не было стыдно, оттого что они любовались ею. Оба. Наверное.