Слыхал: Ленин мстил России за повешенного брата. Согласен. Но в Шушенском Ильич в паводок ездил на лодке, подбирал с островков и льдин зайцев и мозжил о приклад их головы, по весне питаясь зайчатиной. Потрясающе! В лису на охоте дедушка Мазай — Ленин стрелять не стал: «Уж больно она красива», — а зайчишек-трусишек — бил!
Последнее время часто смотрю на свой фаллос, а сейчас вглядываюсь в портреты Ленина — и нахожу потрясающее сходство: оба лысые, непокорные, самолюбивые…
На выходе остановился, спросил у вратаря-дежурной:
— Скажите, хранится ли в запасниках музея браунинг, из которого Каплан стреляла в Ильича?
— А зачем? — парировала вратарь.
— Как зачем? Заштопанный от пули ленинский пиджак висит, надо и пулю, и браунинг выставить.
Дежурная промолчала.
— Может, браунинг находится в музее Каплан?
— Что вы несете! Какой еще музей Каплан?!
Расстроенный, вышел на улицу: так хотелось украсть из музея знаменитый браунинг и расстрелять на моем Ленине обнаглевших мозолят. Уж если после его выстрела гениальный Ильич около недели не подымался, то замухрышки мозоли, думал я, с ходу отвалятся.
О Господи, какое наслаждение дарят последние дни! А вчера вечером — опять звонок. Открываю — на пороге врач-дерматолог.
— Как ваше здоровье, Георгий Данилович?
— Почти вылечился. Людмила, ваша помощница, трижды меня посещала по вашему поручению, и мозоли почти все отвалились.
— Стерва, — не удержавшись, тихо сказала врач про свою коллегу и еще тише протянула — Оп-п-пе-ре-ди-ла-а…
Мы сели на тахту, и врач, преданно посмотрев на меня, полузакрыла глаза, чуть обнажив белые зубы…
С Оксаной встречаюсь часто. Она нигде не работает, дочку воспитывает бабушка.
Но с кем бы я ни встречался, в какие бы позы ни становились женщины, представляю: наслаждаюсь с моей любимой соседкой Ниночкой.
Как-то пришел к Оксане после обеда; только мы легли, раздался телефонный звонок. Положила трубку.
— Срочное дело. Сейчас приходит подруга. Иди домой, завтра позвоню.
Быстро натянул рубашку, брюки. Вдруг вспоминаю: трусы-то не надел. Сую в карман.
Домой шел медленно. Около девятиэтажки окликнул мужчина, сидящий в «Жигулях».
— Здравствуй, Жора. Как дела? — Он выглядывал из открытого окна машины.
— Хорошо. Не обижаюсь.
— Что-то не видно тебя. Чем занимаешься? Как заработки?
— А-а… Последнее время отдыхаю. Бутылки все сдал, и заработки упали.
— Упали, говоришь… У меня тут есть небольшая работенка, быстро выполнишь — быстро деньги получишь. Смотри — продолжал мужчина, указывая рукой на противоположную девятиэтажку, — я живу в этом доме. Надо подняться по пожарной лестнице на третий этаж, попасть на мой балкон, посмотреть в окно и узнать, чем занимается моя жена. Мы тут с ней на одно дело поспорили.
Мужчина достал из кармана пиджака черный кожаный бумажник и протянул двадцатипятирублевую купюру.
— Держи, а вернешься, получишь еще пятьдесят.
Я взял деньги, мы пошли к девятиэтажке, и мужчина показал пожарную лестницу и объяснил, как попасть на балкон.
— Буду ждать в машине, — сказал он, а я стал взбираться по пожарной лестнице…
И вот я на балконе. Подойдя к двери, уткнулся носом в стекло и обомлел: посреди комнаты, обняв друг друга, целовались голые мужчина и женщина. Мужчина стоял лицом к балкону и заметил меня. Шагнув к двери, отворил и спокойно сказал:
— Заходи.
Комнату огласил женский визг. Я испугался — не визга, мужчину: он был атлетического сложения, с волосатой грудью, с коротко остриженной черной бородой. Скрестив на груди руки и не повышая голоса, пригласил:
— Прошу.
Мне ничего не оставалось, и переступил порог.
— Закрой дверь, — сказал он.
Я развернулся и закрыл.
— Слушаю, — бородач смотрел с прищуром.
Я испуганно моргал.
— Хорошо, — продолжал он, — хорошо. — И, взяв меня за руку, завел в ванную.
Бельевым шнуром крепко скрутил за спиной мои руки; взяв из тазика приготовленные для стирки мужские носки, привел обратно в комнату. Бросив носки около кресла, стоящего боком к софе, приказал:
— Садись!
Я сел, а он быстро привязал меня к креслу и затолкал в рот носки.
Я замычал.
— Не брыкайся!
Он прилег на софу и погладил по голове женщину.
— Ну зачем ты ему в рот носки запихал, ему же неприятно, — сказала она ласковым голосом.
— А нам что, приятно? Все испортил… Пусть так сидит, — прогудел атлет и стал ее целовать.
— Не надо, не надо, зачем, я не хочу при нем…
— Успокойся, милая. Он его послал посмотреть, что здесь делается, вот и пусть смотрит. — И мужчина, нырнув к ней под одеяло, принялся ее ласкать…
К любовникам я сидел боком и изредка давил косяка в их сторону… Бородач откинул одеяло и бесстыдно поместился на женщине… Она скоро заголосила, почти, так же, как Ольга, и он прикрыл ей рот поцелуем…
Вдруг раздался стон, и я вновь покосился на влюбленных: загорелое тело атлета переплелось со смуглым телом стонущей женщины, и мне так захотелось…
Она стонала недолго и вновь заголосила, и мой вулкан не выдержал, начал подыматься…
Я смотрел на свою ширинку — она топорщилась; видно, пока скакал по пожарной лестнице, где-то зацепился и оторвал пуговицу.
