Тетка, узнав нас, расплакалась и крикнула дядьку.
Как они постарели!
Тетя Даша, плача и улыбаясь, гладила меня по голове и тихо, нараспев говорила:
— Си-и-ро-о-ти-и-ну-у-шка-а… ро-о-дне-е-ньки-ий… бла-а-же-е-нны-ый…
Мы объяснили цель приезда, тетка усадила нас за стол и принялась потчевать.
— С водкой у нас тяжко, но у меня есть самогон. Ешьте и пейте.
Но пили мы мало. Паша спросил:
— Как в Васильевку съездить?
— У нас-то машина сломалась, но мы сходим к Назару Наумовичу. Он в Васильевке часто бывает, сено там косит. Все на Рыжко работает, — сказал дядька.
— И билеты бы надо сразу достать. На послезавтра. У вас есть касса Аэрофлота? — спросил Паша.
— Есть. Давно открыли. Там соседка работает. Она поможет, — ответила тетка.
Поговорив, сходили к соседке и заказали билеты.
— А сейчас — к Назару Наумовичу, — сказал дядька.
Назар Наумович, выслушав, предложил:
— Да я вас на Рыжко оттартаю. Только мне завтра к обеду надо быть на работе. Так… поехали сегодня вечером, с ночевкой. У меня на речке морды стоят. Ушицы сварим.
— Здорово, Назар Наумович! Мы к ухе самогону прихватим, — восторженно сказал Паша.
На конюшне Паша помог Назару Наумовичу запрячь Рыжко, и мы тронули.
Ехали вдоль изгороди, и перед поворотом раздался окрик:
— Наумыч, привези на ушицу!
— Тпр-ру-у, — возница слез с телеги. — Это зоотехник, — сказал он нам тихо, — Васильевский. — И ему, громко — Каллистратыч, посмотри, кого везу.
Зоотехник Каллистратыч, коренастый, плотный, с редкими седыми волосами, лет сорока пяти, в белом отутюженном халате, при галстуке, подошел к пряслу и прищурился.
Назар Наумович объяснил ему, кто мы, и предложил:
— Давай с нами, там и ушицу сварим.
— В этот раз не могу. На именины приглашен. Я было уже собрался, да вот Красавицу привели.
В нескольких метрах от изгороди стояла с перебинтованным у репицы хвостом рыжая, с белой отметиной на лбу, молодая кобыла. Около нее — пожилой, в заношенном военном кителе низкорослый мужичонка. Рядом стриг ушами на гордо поднятой голове гнедой жеребец.
— А Баламут не хочет, — продолжал Каллистратыч, — троих за день огулял и притомился, видно. Баламут, Баламут, — ласково заговорил зоотехник, — хватит сачковать, давай еще одну! — Он подошел к жеребцу и потрепал по шее. — Ну, не тяни, мне же на именины. — Каллистратыч нежно гладил его, уговаривая: — Давай, милый, давай, это последняя.
Баламут шагнул в сторону Красавицы, вытянул шею, поднял верхнюю губу, негромко заржал и принялся нюхать…
Красавица, выгнув шею и слегка оттопырив перебинтованный хвост, терпеливо ждала, косясь на него левым глазом.
Втянув раздутыми, мягкими, округлившимися ноздрями зовущий запах, жеребец прыгнул на кобылу, и Каллистратыч, отведя хвост Красавицы, намеревался направить ему, как налетевший ветерок поднял серебристый галстук зоотехника — и галстук прильнул широким треугольником к набухшему зеву ожерелья Красавицы…
Голова ошарашенного зоотехника в мгновения лошадиной любви находилась почти между молотом и наковальней…
Мы долго хохотали, оглядываясь на Каллистратыча, и Рыжко косил на нас правым глазом, мотая головой и отфыркиваясь.
— В прошлом году, — улыбался возница, — у нас другой жеребец был, Огонек, и Каллистратыч как-то не перебинтовал кобыле репину, и жеребец в азарте так порезал о волосы свою штуковину, что пришлось выбраковать.
— А у нас на зоне, — поддержал брательник, — один зек перешел работать на лошадь, а ездить надо было через лес. Ну вот, поехал он в первый день, а кобыла недалеко от лагеря остановилась у пенька. Он хлестал ее, а она ни с места. Вернулся на хоздвор, рассказал Куму… Оказывается, зеки, кто раньше работал на кобыле, приучили ее к любви у пенька. Не пойдет дальше, пока не полюбят.
Мы опять загоготали, а Рыжко вновь замотал головой и начал фыркать.
Ехали медленно, часто шли рядом с телегой, и Паша, останавливая Рыжко, гладил и целовал его в бархатный нос.
Приближение родины вливало в нас струю грусти и веселья.
Иногда мы разбредались по лесу, и Назар Наумович ждал нас, кормя свежей травой Рыжко.
Когда в очередной раз тронули, на жизнь стал жаловаться: Васильевку разорили, а такая крепкая деревня была. Веселее тогда жили.
— Много в райцентре Васильевских? — спросил Паша.
— Да почти половина. А остальные по соседним деревням разъехались. Ты помнишь Саньковых?
— А как же. Дядя Дима и тетя Соня.
— Похоронили недавно. Тут целая трагедия разыгралась. У них два сына… Ты с ними учился?
— Учился, — поддержал брат. — Они младше меня.
