Утром раздался вопль, прервав приятный сон на интересном месте. Я вскинулся с кровати. Самый тихий, самый неприметный из обитателей зверинца — Илья Сажин — держал за глотку тупое животное Читу и полосовал ему череп зажатым в кулаке гвоздем. Илья Сажин, сорокалетний шизофреник, всегда ходил со сложенными на животе руками и со сладенькой улыбкой на небритом лице. Ни дать, ни взять — божий одуванчик; а сейчас, с перекошенным от возбуждения лицом и налитыми кровью глазами, походил на бешеного зверя.
— А-а-а, — выл Чита, даже не пытаясь вырваться.
В наблюдательную влетели санитары. Борис вырвал из рук садиста окровавленный гвоздь и с размаху сунул в солнечное сплетение свой пудовый кулак. Удар вышиб из ноздрей шизика две сопли, и они обляпали волосатую кувалду боксера. Нокаутированный икнул и рухнул.
— Когда вы передохнете, сволочи?! — распалялся Борис, зашвыривая вырубленную тушу на кровать. — Гитлера на вас нет, он бы вас блядей, живо вылечил! Вовка — пеленальник! Ленка — шприц!
Все. Участь нарушителя спокойствия, привязанного к кровати и оглушенного сульфозином, была решена. Таким прямая дорога в Казань, где на особо строгом режиме держат шизанутых преступников и убийц.
Медсестра Костенко выстригла у Читы волосы на ранах и залила йодом. Пописанный гвоздем завыл еще пуще, а Ленок, забинтовав ему голову, влупила в задницу укол против столбняка. Закончив операцию, поставила точку:
— Не сдохнет!
Наконец санитар повел меня к лечащему врачу. Борис открыл двери ключом-трехгранником и втолкнул меня в кабинет, встав у дверей. Я огляделся.
За столом сидела лет пятидесяти женщина, как новогодняя елка, увешанная украшениями.
— Ну, здравствуй, Жора. Садись… Давай познакомимся. Меня зовут Лиана Викторовна. Я твой лечащий врач.
— Здравствуйте.
Пустые глаза лечащего врача излучали фальшивое участие и сострадание. За годы работы в дурдоме она привыкла к шизикам.
— Расскажи, как себя чувствуешь, как кушаешь… — завертелась старая песня.
— Как кушаю?.. Вот в четверг приходила комиссия — кинули на тарелку пару сосисок и компот был. А так… Да вы сами знаете, что здесь за кушанье…
— Я не о том… Я спрашиваю, как у тебя аппетит…
— Я и говорю: аппетит — все нежевано летит. В этой баланде даже погрызть-то нечего, одна жижа.
— Однако колючий ты…
— И мать, говорят, при родах мучилась…
— М-да-а… Ну, а что тебя беспокоит? На что жалуешься? С чего началась болезнь?
— Как отца на сабантуе мент застрелил, так с той поры.
— Сон нормальный?
— А вы полежите с недельку в наблюдательной, и я посмотрю на вас потом. Там ночью могут запросто башку откусить. С этими придурками ухо надо востро держать. Вы бы перевели меня в другую палату, к тихим, а?
— Посмотрим-посмотрим, — мадам помолчала. — Ну, хорошо… А вот в твоей истории записано, что ты от волков убегаешь… Сознание у тебя отключается… Как часто это происходит и что при этом чувствуешь?
— Ничего не чувствую… Просто как подкуренный.
— Куришь?
— Есть грех…
— Н-да-а… Ну ладно, иди, отдыхай.
— Спасибо, я не устал. На волю бы…
— О-о-о, об этом еще рано говорить.
— А когда?
— Полежи. Посмотрим на твое поведение. Встретимся еще не раз… А там… там видно будет. Отведи, — кивнула она стоявшему в дверях санитару.
А в воскресенье — свиданка, с утра непрерывные звонки. Санитары не успевали открывать дверь и выводить больных.
— Жора! — крикнул Борис. — К тебе пришли.
Комната для свиданий рассчитана человек на пятнадцать. Столы, стулья. Все места заняты, и дядя стоял возле стены.
— Жора… Здорово! — дядя раскинул для приветствия руки.
— Здравствуй, дядя Петь.
Обнялись.
— Ну, как ты здесь?
— Потихоньку. Курева принес?
— Есть такое дело! — он достал из сумки пять пачек «Примы». — Вот, на недельку должно хватить, а в следующее воскресенье еще принесу.
Я рассовал пачки по карманам.
— Тут тебе тетя Варя харч собрала. Пирожки с картошкой, мясо жареное, сметана. Привет большой передает. Сама-то прийти не смогла — прихварывает. Отпустит, вместе навестим, — не умолкал дядя. — Больничный харч надоел небось?.. Как вас кормят-то?
— Да какая кормежка…
— Знаю-знаю, сам недавно с печенью лежал. Ну ладно, расскажи, что у тебя нашли-то? Ты с врачом-то говорил?
— Да говорил…
— Ну и что?
— Да ничего. Лежи, говорит, разберемся.
— Ты, племяш, не унывай! Все будет путем!
Говорить больше не о чем, и мы нудились, ожидая, когда освободится место за столом.
Комната для свиданий напоминала столовую. Родственники выгребали из сумок домашнюю снедь. У некоторых больных руки тряслись от, регулярного отравления лекарством, и родственники кормили их с ложки. Звенели банки, склянки, бутылки, велись пустопорожние разговоры. Гомон. Приглушенный интимный разговор между молодыми мужем и женой. Нечленораздельное мычание дебилов. Чавканье, сопение. Счастливый Чита, не сознающий своего убожества, с неизменным аппетитом уплетал принесенную бабкой домашнюю еду.
Грустный, поникший сидел за столом дважды казненный сульфозином Игорь.
— Мама, забери меня, пожалуйста. Мне здесь очень и очень плохо.
