Жорж Санд — Гюставу Флоберу, 21 сентября 1866 года:А ты, мой бенедиктинец, все так же одинок в своей очаровательной обители, работая и никуда не выходя?.. Вы существо весьма своеобразное, очень загадочное и к тому же кроткое, как ягненок. Мне безумно хочется расспросить вас кое о чем, но меня останавливает громадное уважение к вам; я могу легко относиться к своим собственным горестям, но не к тем, которые претерпевает великий ум, для того чтобы войти в творческое состояние; такие горести мне представляются священными, их нельзя касаться ни грубо, ни легко. Сент-Бёв, хотя и любит вас, все же утверждает, что вы ужасно порочны. Вероятно, у него грязное воображение… Я же вполне допускаю, что у интеллектуального человека могут быть странные склонности. У меня их не было по недостатку смелости…
Вспоминая то, что она проделала в молодости, поражаешься этой фразе, но, правда, многочисленность — это не многообразие, Жорж знает лучше кого бы то ни было, что художник бережет для творчества всю свою силу и часто даже не способен испытывать те наслаждения, которые описывает.
Санд — Флоберу, 30 ноября 1866 года:Я не верю в тех донжуанов, которые в то же время Байроны. Дон-Жуан не писал поэм, а Байрон, как говорят, был плохим любовником. У него, конечно, были — хотя их можно пересчитать по пальцам — минуты полного захвата души, ума и чувственности; для того чтобы стать одним из поэтов любви, он довольно в этом сведущ. Таким тончайшим созданиям, как мы, больше и не нужно. Беспрерывное веяние жалких вожделений уничтожило бы их…
Флобер отослал ее к главе из книги «папаши Монтеня»: «О некоторых стихах Вергилия».
Флобер — Санд, 21 ноября 1866 года:Его мысли о целомудрии совпадают точно с моими. Прекрасно стремление, а не воздержание. Иначе пришлось бы проклясть плоть, как это делают католики. И бог знает, куда бы это завело! Выдающиеся натуры, которые именно и хороши, прежде всего щедры и, не задумываясь, растрачивают себя. Надо смеяться, плакать, любить, работать, наслаждаться и страдать — словом, быть в постоянном возбуждении. Вот, мне кажется, в чем заключается истинно человеческое.
Они обсуждали судьбу Сент-Бёва, который в старости оставался по натуре распутником и был «в отчаянии оттого, что не может посещать рощи Киприды». Санд бранила его: «Он сожалеет о том, что менее всего заслуживает сожаления, если понимать, как понимает он». Флобер был более терпим: «Отец Бёв не иезуит, не девственник, а вы так к нему суровы!.. Мужчины всегда будут считать, что самое важное в жизни — наслаждение. Женщина для всех нас — это ступень к бесконечности. Это не благородно, но такова истинная сущность самца…» Она не могла с этим согласиться.
