– А-а-а… – слов не осталось, навалилась какая-то тяжесть, словно каменная глыба пригнула к гриве коня.
Больше Шепель не спрашивал ничего.
Встречный ветерок вместе с морозом принёс запах горячего печева, жареного мяса и тушёной капусты. Шепель невольно сглотнул.
Как всегда, внезапно даже для него, Шепеля, сквозь густые сумерки проглянули огоньки хутора. Мигнули и тут же скрылись за берёзовым перелеском. После него будет поросший ивняком распадок, а уж в нём и Звонкий Ручей лежит – две большие избы, вкопанные в землю по самые кровли, клети и стаи, высокий тын с островерхими палями. Мало не крепость. Впрочем, таковы пожалуй и все дворы у донских бродников – леса на Дону и Донце мало, а вода глубоко, вот и зарываются русины и северяне в землю поглубже, как и повсюду на полдень от Припяти и Десны.
– А как же ты выжил-то? – нарушил молчание Заруба. Всё время рассказа он только несколько раз шёпотом матерился – когда Шепель рассказал о своём падении с крепостной стены Владимира в Луг и киевской встрече с Рюриком.
Всё уже было рассказано – и про смерть князя, и про всё остальное. Славята при встрече только молча кивнул и полоснул Шепеля мрачным взглядом – видно было, что ему не терпится спросить про причины столь долгой отлучки воя, но он только смолчал, справедливо полагая, что парень расскажет всё сам – не ему, так Зарубе.
Так оно и оказалось.
– Княгиня сказала, что убили тебя, – не отставал Заруба. – Видела, как ты со стены крепостной в реку упал.
– Видела, то верно, – прошептал Шепель, вновь мрачнея. – Травница меня одна выходила, там, на Волыни.
И надолго замолк.
Стол Керкун для гостей накрыл щедрый, как и в прошлый раз.
Вымоченное в квасе и жареное на углях мясо, тушёная в конопляном масле капуста, разваренная каша из дроблёной пшеницы и овса, свежеиспечённый ржаной хлеб, наваристая янтарноцветная уха из донской рыбы, сливочное масло и сметана, мёд в плошках, яблочно-грушевый и зверобойный взвар, деревянный жбан с пивом и даже самодельное вино из местного винограда в некрашеном кувшине.
Ватаман Игрень тоже оказался здесь, молча слушал рассказ Славяты, изредка остро взглядывая на Керкуна и Шепеля. После того, как дружинный старшой рассказал про бегство Вышаты и слова княгини, ватаман многозначительно крякнул. И тут же Шепель понял – знает ватаман! Уже знает, потому и мудрил Игрень!
– Вестимо, теперь и смысла нет, чтоб Ростиславичей вызволять, – сказал он, когда Славята умолк.
– Да почему?! – мгновенно взвился Шепель, но тут же умолк, осечённый враз тремя режущими взглядами – отца, Славяты и Игреня.
– Верно, – вздохнул Славята. – Теперь, если даже мы это сможем, княжичам податься некуда будет – Тьмуторокань на войну с Русью и Царьградом не решится.
– А у нас, на Дону? – мрачно спросил Шепель, невзирая на новый зверский взгляд отца.
– На Дону, на Доне, – вздохнул в ответ Славята. – А чего им тут делать-то? Они тут больше чем просто ватаманами стать не смогут, верно. И то, если повезёт. А они – князья.
У Игреня мгновенно вспухли на челюсти желваки – обиделся ватаман, и теперь ни Славяте, ни Шепелю никакой помощи от него не видать, как своих ушей.
С утра потянуло первым весенним теплом.
Над степью вставало солнце, проглянуло сквозь неровный разрыв в косматых облаках, и даже снег слегка потеплел.
Стан Ростиславлей дружины суетился и гомонил – Славята решился устроить днёвку, распустил с десяток воев по иным хуторам, прежде вызнав у Керкуна, у кого тут что можно купить.
Сам сидел на ступеньках крыльца, с тоской глядел на суету на стану и грыз сухую травинку – никак не мог избавиться от застарелой привычки.
Шепель пристроился рядом, жуя топлёную смолку.
– Куда вы теперь? – спросил он, словно о чём-то малозначимом. Притворялся бродник – на самом деле в душе кипела злоба. Злоба неведомо на кого за отравленного по-подлому князя.
– Не ведаю, – обронил старшой всё так же равнодушно. – Куда-нибудь… да пойдём…
Шепель молчал несколько мгновений потом решительно, со злобой выплюнул смолку на снег.
– А то оставайтесь! А, Славята?!
Гридень поглядел на него долгим взглядом, потом усмехнулся:
– Нет, Шепеле…
– А куда же тогда?! – парень глянул хмуро, и Славята поразился, сколь изменился за прошедший год с небольшим этот беспечный некогда мальчишка. Изменился и лицом и нравом – кожа обтянула скулы, глаза запали, глядели мрачно. Смешливый и неопытный парень посмурнел, стал бывалым воем.
Гридень несколько ещё поколебался, потом решительно сказал:
– В Полоцк подадимся. Теперь только Всеслав Брячиславич с Ярославичами дерзает спорить. Слышал, мало Киев в прошлом году под ними не взял? Как раз, когда мы касогов да козар примучивали в степи…
Шепель кивнул – про эту войну он, вестимо, слышал. Конечно, Славята преувеличивал, что Всеслав мало не взял под Изяславом Киев, но в целом был прав – никто опричь Всеслава Брячиславича, полоцкого оборотня, на Руси ныне, после смерти Ростислава, не отважится противиться Ярославичам.
– Полоцк далече, – обронил парень задумчиво.
