– Елизавету, естественно, – с укоризной уточнила королева-вдова.
– Она слишком юна, чтобы позволять столь же юному, да к тому же не обученному манерам обхождения, варягу ухаживать за собой.
– Через пару недель он отправится в Византию, в которой юный возраст принцесс никогда не служил препятствием для помолвок и тайных свиданий. И неизвестно, когда вернется.
– И вернется ли вообще, – заметила Ингигерда.
Она сидела в плетеном кресле у приоткрытой двери, с шеи до кончика ног укутанная в шерстяной плед, и медленно процеживала сквозь зубы белое бургундское вино, которое приват-лекарь княгини Зигфрид тоже считал лечебным.
Наблюдая за тем, сколь самоотверженно сестра предается лечению вином, Астризесс уже начала опасаться за ее здоровье, но считала, что не вправе вмешиваться в столь утонченный процесс «исцеления». Тем более что самую большую дозу белого бургундского Ингигерда обычно поглощала незадолго до появления в ее «воздушной опочивальне» молодого лекаря.
– Гаральд вернется, – уверенно молвила Астризесс.
– Кто это тебе напророчил?
– Тот же, кто напророчил гибель моего супруга Олафа.
– Некий юродствующий монах?
– При чем здесь юродивый? Речь идет о твоей дочери Елизавете.
Ингигерда резко оглянулась на медлительно прохаживавшуюся у нее за спиной сестру и сначала замерла, а затем задиристо рассмеялась.
– Это мою дочь Елизавету ты уже метишь в пророчицы?!
– Не знаю, следует ли ее называть пророчицей, но… Ты что, не знала, даже не догадывалась, что твоя девчушка, это ангельское создание, владеет даром предвидения? Правда, проявляется это у нее не всегда, и не тогда, когда она стремится заглянуть в будущее, а как-то само собой, неожиданно.
Ингигерда вновь нацелила свой взор на излучину реки и какое-то время молчала, словно забыла о существовании сестры.
– Когда-то провидческий дар был нагадан мне, но, судя по всему, фризский[70] жрец-вещун ошибся, ничего важного ни в своей судьбе, ни в судьбе близких мне людей узреть я так и не сумела. Выходит, что этот дар проявился в дочери, наверное, такое случается. Хотя вряд ли стоит завидовать этому. Как же нелегко ей будет в этом безбожном мире!
– Коль уж так ей отведено… – спокойно отреагировала Астризесс.
– И что же наша юная вещунья говорит о прекрасном принце Гаральде Гертраде?
– Видит в нем своего избранника.
– Для этого не обязательно слыть вещуньей. В любом из принцев мы склонны видеть своего избранника.
– И верит, что станет королевой норвежской.
– Я верила, что стану владычицей Франции, – снисходительно передернула плечами шведская принцесса. – Но кто способен был оспаривать мечтания, которые зарождались во мне уже в одиннадцатилетнем возрасте?
– Ты – королевой Франции?! И скрыла это даже от меня?
– Зачем тебе было знать об этом? Ведь ты с пеленок грезила Римом. Даже когда тебе посчастливилось – это «посчастливилось» Ингигерда выговорила с жалостливой сочувственностью, – стать королевой полудиких норвежцев, ты по-прежнему грезила Колизеем, триумфальными шествиями легионов и боями гладиаторов. Норвежцы ведь так и называли тебя – Римлянкой, хотя плохо представляли себе, что за этим стоит.
– А ты, оказывается, бредила Парижем, – как ни в чем не бывало, продолжила Астризесс. – Странно. Не зря, наверное, Елизавета убеждена теперь, что королевой Франции суждено стать ее сестре Анне. Она переняла твой дар ясновидения, а сестра Анна должна будет перенять мечту о французском троне.
– Надо бы поближе познакомиться с этим своим чадом, – повела подбородком Ингигерда, постепенно избавляясь от иронии и недоверия. – Во всяком случае, чаще прислушиваться к тому, что оно изрекает. Кстати, что она там говорит о Гаральде? Византийский поход его будет успешным?
– Верит, что принц норвежский храбр и, не в пример моему, еще задолго до гибели «павшему» супругу, удачлив.
– Что касается Гаральда, – въедливо улыбнулась Ингигерда, – то в его звезду ты, по-моему, веришь куда убежденнее, нежели моя дочь, несмотря на все ее способности.
– Невинности его лишила принцесса Сигрид, яростная последовательница королевы Сигрид Гордой, а не я, – поспешила с оправданиями Астризесс.
– Как ты могла позволить этой кобылице опередить себя? Понимаю, что теперь ты ей этого не простишь, но все же…
– Гаральд и в самом деле обладает какой-то особой притягательной мужской силой, – в оправдание не то себя, не то Сигрид, объяснила Римлянка. – Действительно жалею, что там, в Сигтуне, не призвала его к себе в спальню, а подарила этой мстительной жрице огня.
– Хорошо еще, что она не сожгла принца вместе со всеми прочими женихами, если уж она убежденная последовательница Сигрид Убийцы.
– Тогда уж норвежцы разрубили бы и поджаривали эту змею по частям. Но… сейчас мы говорим о твоей дочери, а не о Сигрид или обо мне. И потом, когда находят принцев, рассчитывают на их короны, а не их греховную невинность.
– Надо бы напомнить об этом всем моим дочерям.
– Не забывай, что дочери взрослеют быстро, а лишать принцев невинности – не такой уж и страшный грех, как тебе представляется.
