— О том, что Даша баптистка, — сказал Тимофей Сергеевич, — в школе знают многие. В том числе, кстати, и завуч. Я бывал в семье Надлонок не раз. В ней веруют все. Переубедить их практически невозможно. Но семья эта вполне благополучная, ведет совершенно здоровый образ жизни. А сама Даша в классе у меня — пример добросовестного и целеустремленного труда: она тянет на золотую медаль. Так что, Тихон Кузьмич, ситуация не столь однозначна…
— Нет, вы посмотрите на него: семья верит в Бога, а он называет ее вполне благополучной. Ну, знаете, Тимофей Сергеевич!.. Это, товарищи, как раз то преступное благодушие, о котором я вам говорил в начале своего выступления. — В зале зашумели. — Но я не закончил по Нетудыхину, — сказал Ахриманов, снова обращаясь к своим бумагам. — Как стало мне известно, Тимофей Сергеевич и в работе литературного кружка, которым он руководит в школе, допускает свой преступный благодушный либерализм: некоторые из кружковцев под его благосклонным вниманием пишут стихи о Боге. Да, к сожалению. Более того, стихи эти обсуждаются на занятиях кружка и подвергаются литературной правке и обработке. Может, нам уже пора провести в школе конкурс на лучший акафистический текст?.. У меня, товарищи, для этого факта вообще не находится слов. Так мы далеко зайдем.
— Но они используют образ Бога как поэтическую метафору! — крикнул, не поднимаясь с места, Нетудыхин. — Эту метафору эксплуатировала вся русская литература!
— Метафору, говорите? — сказал Ахриманов. — Эта метафора в реальности оборачивается потом вот такими верующими, как ваша Надлонок. — В зале опять стал нарастать шум. — Спокойно, товарищи, спокойно! Я прошу всех успокоиться! И, наконец, — продолжал Ахриманов, — последнее. Тут нас Тимофей Сергеевич уверял, что он ходил в церковь с целью изучения православия в его, так сказать, живом и действующем виде. Хотелось бы верить. С такими намерениями дело это вполне допустимое и благородное: врагов своих надо знать изнутри. Если бы не некоторые мелочи. Вы же, Тимофей Сергеевич, истово крестились в церкви. И наблюдавший за вами узрел даже на вас крест, так как было душно, и вы раскрыли свою грудь. Вот я вам и предлагаю сейчас проделать тоже самое — у нас сегодня что-то становится душновато, — чтобы убедить нас в том, что вы атеист, а не содействующий тайно вере в Бога. Расстегните ворот пошире.
Зал оцепенел. Нетудыхин понял: отмщение началось. Но он не предполагал, что оно придет к нему так надругательски мерзостно и именно с этой стороны.
Бледный, как всегда, когда он сильно волновался, Тимофей Сергеевич вышел из-за стола и, несколько затягивая паузы между отдельными словами, сказал:
— Что ж, я готов. Пожалуйста. Могу раздеться до самых трусов. Но при одном условии: если то же, вместе со мной, проделаете и вы, Тихон Кузьмич. Я хотел бы взглянуть на вашу раненую ногу, чтобы получить представление, сколь многострадальным был ваш личный вклад в нашу победу над Германией. Если вы даете согласие, я уже начинаю раздеваться.
— Паяц! Шут гороховый! — закричал Ахриманов. — Он глумится над инвалидом!
— Почему же глумится? — отвечал Нетудыхин. — Если позволительно раздеть учителя на собрании, то почему бы то же самое нельзя проделать с директором? Начнем с мужчин, потом перейдем к женщинам…
Аудитория взорвалась. Поднялся невероятный галдеж. Обиженая Страховская, стараясь перекричать других, потребовала от директора публичного извинения.
— Тихо, товарищи, тихо! — призывал Лоев. — Криком мы ничего не решим. Коллега Нетудыхин неудачно пошутил.
— Ничего подобного, — возразил Тимофей Сергеевич. — Я настаиваю на своем предложении. Люди должны знать правду. А она совсем рядом, стоит нам только раздеться…
Его слова потонули в общем шуме. Коллектив учителей катастрофически мутировал в разъяренную толпу.
— Тихо, я сказал! — уже рявкнул Лоев. — Вы на партийном собрании, а не на базаре! Зимина, Страховская, прекратите! Лидия Ивановна, Заманский, довольно! Потом разберетесь, после собрания. — Зал несколько поунялся. — Пожалуйста, — пригласил Лоев Ахриманова, чтобы тот продолжил свое выступление.
— Я заканчиваю, — сказал директор, — все. Поэтому, исходя из вышеизложенных фактов, администрация приложит максимум усилий, дабы искоренить их и навести в школе надлежащий порядок. Вплоть до увольнения отдельных товарищей с работы.
Ахриманов собрал бумаги и вернулся на свое место. Зал опять зашумел.
"Пошел, гад, в открытую, — думал Тимофей Сергеевич, наблюдая за Сатаной. — А ключика-то я к нему все еще не подобрал".
Лоев и Ахриманов, склонившись друг к другу, о чем-то спешно совещались. Потом парторг поднялся и сказал, перебирая бумаги на столе:
