Прикрыв за собой дверь, темноволосый усач с хищной грацией уселся на стул и принялся изучать меня пристальный взглядом янтарных глаз. Минуту мы обменивались взглядами, прежде чем визитёр заговорил:
— Ваше сиятельство… Позвольте представиться, полковник столичного Охранного отделения Эраго Реваль Тимурович. Вынужден провести с вами беседу в связи с событиями на Алаиде. Вы в состоянии ответить на несколько вопросов?
Хорошенькое дело. Ещё в себя прийти не успел, а уже допрашивают. Или на это и был расчет, чтобы не успел мозги собрать воедино? В любом случае, подобные беседы всегда проходили в присутствии законников. С другой стороны, и не под протокол ведь беседуем.
Пока я колебался с ответом, полковник зашёл несколько с иной стороны.
— Князь…
— Княжич, — поправил я его.
— Увы, но нет. Князь. Взгляните на перстень.
Я обратил внимание на родовой перстень, некогда имевший у меня навершие в виде головы горга, а нынче дополнившийся гравировкой двух смерчей по бокам, как на церемониальном комплекте доспехов. Но кроме всего прочего горг обзавёлся княжеской короной.
— Но ведь княгиня ещё жива…
— Ваш род и ваши предки сами определяют главенство в роду по уровню силы, как и наши.
Дав мне осмыслить ситуацию, он снова заговорил:
— Не думайте, что я вас в чём-то подозреваю или не дай боги обвиняю. Напротив, — полковник поднял руки ладонями кверху демонстрируя мнимую чистоту намерений. — Мне нужна ваша помощь, что выстроить внятную картину и удобоваримую версию для международного сообщества. — Заметив мои приподнятые в удивлении брови усач добавил: — Да, у нас последние два дня приток иностранных делегаций не меньше, чем на именинах его высочества. Только эти прибывают за своими телами и за выжившими. Но и те, и другие хотят ответов. А дать их можете только вы.
— Если вы не возражаете, я бы сперва увидел Елизавету Ольгердовну. Делегации два дня ждали и ещё подождут, а бабушка у меня одна.
Эраго скривился, но не стал возражать.
— Я попрошу кого-то из персонала вам помочь.
— Я сам. В какой она палате?
— В соседней.
Было больно, безусловно, но позволить себя на каталке вести к бабушке, которой и без того сейчас было хреново, — это ещё больше усугубить её состояние. Нет уж, как-нибудь сам по стеночке дойду.
«Горг, ты уж помоги», — обратился я к внутреннему зверю.
Внутри раздался тихий рык, больше похожий на согласие, а следом я почувствовал приток сил. Не скажу, что магических, но хотя бы физических. Боль несколько притупилась и позволила мне опереться руками сперва о кушетку для того, чтобы сесть, а после спустить ноги на пол и, накинув на себя больничный халат, двинуться мелкими шагами к выходу, а после и к соседней палате.
Оттуда как раз выходила Эльза. Увидев меня на ногах, она тут же подхватила меня под руку и принялась распекать:
— Юра, зачем ты встал? Тебе нужно лежать!
— Я к бабушке.
Но тут взгляд Эльзы упёрся в полковника Эраго, который пытался слиться с больничными стенами. Сестра отпустила меня аккуратно, будто я был фарфоровой статуэткой, сама же встала перед усачом и упёрла руки в боки.
— Господин Эраго, я вам говорила, что не стоит беспокоить больного! Говорила⁈
— Говорили, княжна.
— Так какого чёрта вы здесь делаете? Не могли обождать? — Эльза наступала на полковника разъярённой фурией.
— Не будьте так строги. У каждого из нас своя работа… — попытался было тот заикнуться.
— Вот именно! И моя работа — чтобы он выкарабкался! Ваши же визиты я бы попросила перенести на несколько более позднее время.
Не скажу, чтобы Эраго стушевался, однако же отступил на полшага под напором Эльзы. Та умела быть убедительной, особенно когда на кончиках пальцев у неё струилась видимая изумрудная магия.
— Будете надоедать моему больному, и я наделю вас мигренью на неделю!
— Что вы, княжна, побойтесь богов, вы же лекарь. За что же вы так жестоки со мной?
— Жестока? Если бы я была жестока, то наградила бы вас диареей! Вы ухудшаете состояние не просто одного из моих больных, а моего брата!
И пока Эльза продолжала тиранить полковника, оттирая его от меня, я осторожно, за стеночку, вошёл в палату к бабушке.
Так, как будто она стала меньше ростом и вовсе напоминала кукольную версию себя самой. Морщины на лице обострились, а волосы стали безжизненными, будто из неё ушла не только магия, но и сама жизнь. Но княгиня была жива. Обложенная множеством подушек, она полусидела и что-то отчаянно дрожащей рукой писала в дневнике.
Даже в таком состоянии, даже без магии, резко постаревшая, я всё равно был рад, что она жива. Её чёрное чувство юмора, нестандартные методы воспитания, но при этом чуткость и умение прислушаться к разумным доводам, как оказалось, пробудили во мне тёплые родственные чувства. К княгине я не испытывал никакой обиды или чего-то подобного, что мог бы испытывать калека, проживший восемнадцать лет в семье простецов. Нет, я испытывал к ней огромную благодарность, бесконечное тепло и уважение.
— Отлично выглядишь, ба, — произнёс я, останавливаясь на входе и опираясь плечом о косяк.
