Король. Ну что ж! Закройте тогда им глаза и уйдемте!
Кормилица. Да, да, идемте, идемте.
Король. Иду, иду! О! о! Как я теперь буду одинок!.. Вот я по уши в несчастье! В семьдесят семь лет! Где же вы?
Кормилица. Здесь, здесь.
Король. Вы не сердитесь на меня? Пойдем завтракать; салат будет? Хотелось бы мне немного салата…
Кормилица. Да, да, будет.
Король. Не знаю, почему мне сегодня немного грустно. Боже мой! Какой несчастный вид у мертвых!..
Бредет с кормилицей.
Ангус. Еще одна такая ночь, и мы все поседеем.
Все уходят, за исключением семи бегинок, которые поют Miserere, перенося трупы на постель. Колокола смолкают. Снаружи доносится пение соловья, петух вскакивает на подоконник и поет.
Дед
Отец.
Дядя.
Три дочери.
Сестра милосердия.
Служанка.
Действие происходит в наше время.
Довольно-таки мрачный зал в старом замке. Дверь направо, дверь налево и маленькая задрапированная дверь в углу. В глубине окна с цветными стеклами, в которых преобладает зеленый цвет, и стеклянная дверь, выходящая на террасу. В углу фламандские часы. Горит лампа.
Три дочери. Сюда, дедушка, сядьте у лампы.
Дед. Мне кажется, что здесь не особенно светло.
Отец. Хотите на террасу, или останемся в этой комнате?
Дядя. Не лучше ли остаться здесь? Дождь шел в продолжение целой недели, и ночи стали сырые и холодные.
Старшая дочь. А все же звезды сияют.
Дядя. О! Звезды, — это ничего не доказывает.
Дед. Лучше остаться здесь; неизвестно, что может случиться.
Отец. Прочь все беспокойства! Опасность миновала. Она спасена…
Дед. Боюсь, что ей нехорошо…
Отец. Почему вы это говорите?
Дед. Я слышал ее голос.
Отец. Но доктора уверяют, что мы можем быть спокойны…
Дядя. Ведь вам известно, что отец вашей жены привык пугать нас без причины.
Дед. Я ведь ничего не вижу; не то, что вы…
Дядя. В таком случае надо положиться на тех, кто зряч. У нее был отличный вид сегодня днем. Она спит глубоким сном, и нечего отравлять первый хороший вечер, который случай нам дарит… Мне кажется, что мы вправе дать себе некоторый отдых сегодня вечером и даже посмеяться, не тревожа себя страхом.
Отец. В самом деле, в первый раз после этих ужасных родов я чувствую себя среди своих, дома.
Дядя. Стоит болезни войти в дом, и кажется, будто чужой поселился в семье.
Отец. Но тогда также видишь, что кроме своих нельзя рассчитывать ни на кого.
Дядя. Вы совершенно правы.
Дед. Почему я не могу зайти к моей бедной дочери сегодня?
Дядя. Вы отлично знаете, что доктор запретил.
Дед. Не знаю, что и думать…
Дядя. Напрасно вы беспокоитесь.
Дед
Отец. Нет, нет.
Дед. Он спит?
Отец. Полагаю, что да.
Дед. Надо бы посмотреть.
Дядя. Он меня беспокоит больше, чем ваша жена, — этот мальчик. Прошло уже несколько недель с его рождения, а он еще еле двигается; до сих пор он не издал ни звука; как будто ребенок из воска.
Дед. Мне кажется, что он будет глухой и, может быть, немой. Вот что значит брак близких по крови.
Укоризненное молчание.
Отец. Я почти досадую на него за зло, причиненное им матери.
Дядя. Надо быть благоразумным; бедный младенец не виноват… Он совсем один в этой комнате?
Отец. Да, доктор не позволяет держать его в комнате матери.
Дядя. Но кормилица при нем?
Отец. Нет, она пошла отдохнуть на минуту. Она вполне заслужила свой отдых. Урсула, поди погляди, крепко ли он спит.
Старшая дочь. Хорошо, отец.
Три сестры поднимаются и, держась за руки, входят в комнату направо.
Отец. В котором часу придет наша сестра?
Дядя. Думаю, что она придет около девяти.
Отец. Теперь уже пробило девять. Мне хотелось бы, чтобы она сегодня пришла; жена моя очень хочет ее видеть.
Дядя. Она наверняка придет. Ведь она в первый раз приходит сюда?
Отец. Да, она ни разу здесь не была.
Дядя. Ей трудно отлучиться из монастыря.
Отец. Она придет одна?
Дядя. Вероятно, одна из монахинь будет сопровождать ее. Им нельзя выходить без провожатых.
Отец. Но ведь она настоятельница.
Дядя. Устав для всех одинаковый.
Дед. Вас больше ничто не беспокоит?
Дядя. Почему бы нам беспокоиться? Не надо больше об этом говорить. Больше нечего бояться.
Дед. Сестра ваша старше вас?
