Заприметила, честно говоря, она меня сама. После концерта в поселке Орель-Чля взрослые артисты устроили вечеринку. Мы, десятиклассники, к тому времени уже знали все о вреде алкоголя. На общем застолье долго не задержались. Я устроился спать за сценой, завернувшись в старый плюшевый занавес. Ночью я проснулся и понял, что меня кто-то… раскатывает! В буквальном смысле слова. Прекрасное лицо Любы-певицы склонилось надо мной. Она улыбнулась, приложила палец к моим губам и сказала: «Тс-с-с… Тихо, Санечка!»
Все – точка. Дальше только «Тс-с-с… Тихо, Санечка!»
У ее мужа, бульдозериста Рейда морской сплотки, были кулаки размером с голову теленка. Все очень быстро вылезло наружу, пошли слухи, и на закрытом педсовете мне пригрозили исключением из интерната. Геологический отряд Пузыревского снова замаячил на горизонте.
Все решилось само собой. Мужа, знатного тракториста и передовика, перевели в дальний леспромхоз – поднимать выработку отстающей бригады. Перевод устроил отец Гены Касаткина – барабанщика из нашего секстета. Он, отец, и был директором того Рейда морской сплотки, где трудился оскорбленный в своих чувствах механизатор. Директор интерната – Владимир Александрович Маер, как я догадался, пришел к Генкиному отцу и рассказал о ситуации. Я уперся рогом и Любу бросить уже не мог. Так и сказал директору на мужской встрече с ним в кабинете, после педсовета, с глазу на глаз. Дело должно было закончиться грандиозным мордобоем…
К весне выпускного класса я изображал из себя разочарованного Печорина, всезнающего и усталого. От любви. Я писал стихи о сломленной ветке черемухи. Девчонкам в классе нравилось. А на самом-то деле после тех плюшевых кулис случилось еще один или два раза…
Правда, часто целовались в кино, на последнем ряду.
Любины знакомые на нас оглядывались. «С пацаном связалась…»
У Валентины с Женей отношения тоже сделались взрослыми. Как сейчас говорят – она стала герл-фрэндом Женьки-жопика.
Как человек уже опытный, я многое видел. Валька налилась, смотрела спокойно, но как-то очень глубоко. Она стала настоящей красавицей. Сплетен не боялась.
Интересно то, что у нас с ней установились очень доверительные отношения – Женька-то был моим дружком! Мы с ней обменивались понимающими взглядами и записками. Я, по мере сил, помогал им устраивать свидания, когда Женька приезжал на выходные. О том, что когда-то было у нас на сеновале, мы оба помалкивали. Ну, было да сплыло. Детские шалости, ха-ха!
Женька к тому времени школу уже закончил и работал в городе. В армию его не взяли по причине плохого зрения. Очки не носил – стеснялся, характерным жестом он оттягивал веки глаз, делая их узкими. Так ему было более-менее видно. Только мы с Валентиной знали о его маленькой тайне. И еще его родители – тетя Тоня и Георгий Ефимович.
Вместе шли на танцы.
Женька вступал в круг в своих узконосых корочках и в кожаных перчатках. Вальке особенно нравилось, что Женька танцует, даже летом, в перчатках. Такие понты. Как и колокольчики у меня на брюках. Время тельников, летчицких потертых курток и габардиновых костюмов с ватными плечами безвозвратно уходило.
Из-за Женькиных понтов все и произошло.
На самом деле, по большому счету, из-за Валентины. Уж очень привлекательной она была. Манкой, как говорили у нас в деревне. Манкой – в смысле манящей.
В начале лета – мы еще готовились к выпускным экзаменам – на танцы явились сейнеристы. Корабельные, как они себя красиво называли. Рыболовецкий сейнер приобрел наш колхоз-миллионер. Все сейнеристы были ребятами пришлыми, и нас они, конечно, считали деревенщиной. Название деревни Иннокентьевка произносилось ими с издевкой – Кентёвка! Уже одно такое название нам категорически не нравилось.
Мореманам же не понравилось, что аппетитная Валька танцует только с одним каким-то фраером, на приглашения моряков не реагирует, а сам фраер – прикинь! – перчаток во время танцев не снимает. Он как бы все время готов драться.
Женю пригласили покурить. Раньше так называлось выяснение мужских отношений. А ну пойдем, дескать, покурим…
Я в тот вечер на танцы припозднился. Когда пришел, на Валентине не было лица. Женька куда-то пропал. Вышел на крыльцо и вот уже нету полчаса. Зато приглашений сейнеристов на танго – не убывает…
Мы нашли Женьку в скверике, возле школы. Избитый в кровь, он не мог подняться на ноги и только мычал.
Валя осталась врачевать раны любимого человека, а я рванул назад, в клуб. Хусаинки не было. Я подошел к Коле Бурмистрову. Сейчас Коля – уважаемый машинист тепловоза. Недавно ему исполнилось 60 лет, и я позвонил ему куда-то в Красноярский край. Поздравил с юбилеем. Колька моему звонку не удивился, но обрадовался. Земеля! А тогда он был ухарем и драчуном не хуже братьев-мангаят. Мангаевых. Тех самых, которые то ли чеченцы, то ли татары и во дворе которых я вырос.
Коле объяснять два раза ничего не надо было. Он подошел к старшому сейнеристов и, в свою очередь, пригласил перекурить его. На крыльцо мы вышли втроем.
