Исаевская версия происхождения странных фамилий нивхов была такой. Приехал из Николаевска урядник, с помощником-писарем. Нужно было переписать местное население Иннокентьевки и Вайды. К столу, установленному на галечной косе, один за другим подходили нивхи. Некоторые из них почти не говорили по-русски. Урядник спрашивал: «Как фамилия?» Абориген, сняв шляпу и низко кланяясь, начинал чего-то бормотать. «Да какая у него фамилия, – усмехался похмельный писарь, – чурка – он и есть чурка, ваше высокородие!» «Запиши – Чурка!» – командовал урядник, принимая от пожилого гиляка в дар туесок с красной икрой.
А Фунтик получил фамилию-кличку от своего умения торговаться с местными купцами. В основном торговали тогда китайцы. Развес муки, пшена, табака и сухарей шел на фунты.
Несколько лет спустя я побывал на Петровской косе и с Чуркой познакомился. Он действительно присматривал за тем, что осталось от стоянки знаменитого адмирала и его людей, которые шли встречь солнца. Да почти что ничего уже и не осталось. В памятный знак, установленный на пригорке, пьяные охотники стреляли из ружей. Чурка в одиночку не мог справиться с местными хулиганами, прямыми наследниками исторических завоеваний прославленного амурского адмирала.
С дедом Митяем у нас вышел тогда идеологический спор. Не случайно, оказывается, он строго смотрел на меня своими голубыми, с отблеском стали, глазами. И говорил о том, что Чурка охраняет остатки первой русской экспедиции.
По Исаеву выходило, что с приходом русских на Нижний Амур нивхи ничего, кроме бед, не получили. Повальное пьянство, туберкулез и сифилис. Вместо теплых и привычных шкур для обуви и одежды – резина, телогрейки и брезентуха.
По версии деда Митяя, русские первопроходцы были не благородными путешественниками, принесшими в дикие края свет и разум, а явились они настоящими захватчиками и конкистадорами. Нивхов поработили, развратили и привели к вырождению. Похожую мысль неоднократно в спорах со мной высказывал и Лупейкин. Насколько я помню, с дедом Митяем они не дружили.
Страшных примеров жестокости, грабежа и истребления туземцев, которыми, как известно, отличались испанские захватчики – участники походов XV–XVI веков в Америку, их и называли конкистадорами, с пылу, что называется, с жару дед привести не мог. Не обладал научным методом исторического параллелизма. К тому же американские индейцы, здесь наши мнения сходились, были загнаны в резервации. А нижнеамурские и сахалинские нивхи по-прежнему жили в своих стойбищах, рядом с русскими деревнями. И пользовались общими благами цивилизации. Стойбищами их деревеньки называть уже было нельзя.
Особенно меня впечатлил житейский пример деда Митяя про шкуры, резиновые сапоги и брезентуху.
Маленькие гилячата, привезенные из стойбищ в наш интернат, не могли спать на белых простынях. Ночью они сползали с постелей и, свернувшись калачиком, устраивались под кроватями на телогрейках и пальтишках. Чистая материя пододеяльников и простыней раздражала их кожу. До красной сыпи на животах, до прыщиков на спинах.
Но что такое прыщики по сравнению с аэросанями, гидрокатерами, глиссерами и вездеходами, которыми мы, русские, заменили на Амуре допотопные нартовые упряжки и гиляцких собак?! В начале тридцатых, сообщал дед Митяй в своей рукописи, состоялся партийный пленум Нижнеамурского обкома ВКП(б) – об искоренении собаководства как пережитка царизма. Глиссеры с лопастями на корме бороздили амурские протоки. Вездеходы топтали ржавую весной и осенью тундру.
Я чуть не задохнулся:
– Да мы! Да мы… Да мы их из феодализма – сразу в социализм! Минуя формацию…
Все-таки уроки истории в исполнении Ивана Марковича Поликутина сделали свое дело. К тому же я стал комсомольцем. Я же не знал тогда, что капитализм – не такая уж и плохая формация!
Дед Митяй глянул на меня холодно:
– А ты в деда пошел. Тот еще был, большевичок…
Что-то между ними, однако – любимое нивхами словечко, было, мне не доступное.
Но тетради для ознакомления он оставил мне.
Первой на нерест в Амур идет горбуша.
Фунтик, высокий и сухощавый старик с косой, посадил нас с Валеркой на корму «гилячки» – длинной плоскодонной лодки, предназначенной как для рыбалки, так и для перевозки грузов. Сам сел на весла.
Вышли на первый замет. Чуть ниже скалы Шпиль, где в густых зарослях черемухи стоял домик семьи Фунтиков. Тетрадок деда Митяя к тому времени я уже начитался, потому и спросил Валерку:
– А почему все нивхи живут на Вайде, а вы – за Шпилем?
Валера отмахнулся:
– Не знаю. Спроси у отца!
Фунтик посадил нас на корму, чтобы мы сбрасывали сетку в воду. Балберы-поплавки должны ровным полукружьем выстроиться поперек Амура. Получался такой своеобразный живой серп, который лодка тянула по воде. Почти от середины реки к берегу.
И если сравнивать желто-серые воды Амура с бескрайним полем, на котором колышутся волны созревшего хлеба, то про сеть, как про серп, точнее не скажешь. Идет жатва, потому что хлеб нашей реки – косяки лососей, плывущих на нерест.
