Ни одному продавцу на рынке такое не объяснишь.
Ленинград — не объяснишь.
— Бобка, — сурово начал он.
— Ой, — перебил брат. — Глянь.
В палисаднике за мокрым забором кружком виднелись мальчишки — кепки смотрят вниз. Казалось, они все вместе танцуют матросский танец «яблочко». Вскидывались ноги. Доносилось ровное пыхтение.
Добавил почти радостно:
— Бьют.
Шурка понял, почему не сразу увидел сам: человек лежал на земле. Били ногами.
Драка — это во всяком случае не плохо. Драка — это благородно. Драка, как гроза, прочищает воздух от застарелых обид. Когда дерешься один на один.
Но в палисаднике не дрались. Там избивали.
— Эй! — крикнул Шурка.
— Что ты! — всполошился Бобка. — Идем.
— Вы что делаете?
— Ты что! Их же там много!
Из палисадника гоготали. Окликать их было так же бессмысленно, как стараться перекричать море. Сочный звук ботинок, врезающихся в чье-то лицо, голову, живот.
Шурка нырнул за пазуху. Выхватил за горлышко бутылку и метнул в палисадник. Бутылка ахнула прямо под ноги и с треском разорвалась, плеснув белым. Танец обмер.
Слышен был только хрюкающий стон. Жертва отплевывала кровь.
Белые кружочки лиц на миг показались Шурке глазами многоногого чудища. И оно уставилось на него.
— Ша-апка-а, — торжествующе потянул Бурмистров. Теперь решали секунды. Половинки секунд. Даже хвостики. Перемахнув через заборчик, Шурка ринулся, прижал подбородок к груди.
Бурмистров еще тянул свое: «…пка-а».
Черным ядром шапка ударила Бурмистрова в живот. Чавкнула весенняя грязь. Шурка зажмурился, ожидая ответного удара. Но удар не последовал. Бурмистров отпрыгнул, завизжал. Страх пополам с отвращением вместе с его воплем взлетел и запутался в зеленых макушках деревьев. Только тогда Бурмистров опомнился, но поздно. Клевреты загоготали, тыча пальцами в вождя:
— Сифа! Сифа! Его Шапка потрогал! Вали. Деру! А то тебя потрогает!
Толкаясь, бросились прочь.
Бобка тянул шею, привставал на цыпочки — заглядывал из-за заборчика. Блестели на солнце стеклянные зубки разбитой бутылки. Вывалянный в грязи еще отплевывался. Но уже стоял на четвереньках. Он поднял лицо с разбитым носом, лопнувшей губой, треснувшей бровью. Кудрявые волосы слиплись от грязи. Но Бобка их узнал: это он тогда назвал Бурмистрова Ахиллом или как-то похоже.
По лицу стекали кровь и молоко. Мальчишка вытер лицо полой куртки.
Протянул Шурке руку:
— Вовка. Специалист по черному юмору.
Шурке и самому казалось, что внутри у него голубь. Трепыхается, вот-вот вырвется — щекотно и хочется хохотать. Бобка, похоже, чувствовал то же самое.
Специалистом Вовка был и в самом деле. Как бы это ни называлось.
Луша хмурилась.
— Ткни пальцем, — приставал к ней Бобка.
— Тьфу, — сердилась Луша. — Уйди — обварю.
В руках у нее ходил ходуном чан с горячей водой.
Бобка вертелся под ногами. Выпячивал живот.
— Ну ткни.
Луша сдалась. Поставила чан. Надавила.
— А если бы здесь был глаз? — радостно заверещал Бобка и тут же сам захохотал. Луша недоуменно уставилась на него. Потом на Шурку. А Бобка заливался.
— Это еще что такое?
— Черный юмор, — пояснил Шурка, выкладывая картофелины из кармана на стол.
— Чего?
Но вникать было некогда. Луша подхватила чан.
— Молоко поставь в ледник! — крикнула, открывая дверь ногой. Понесла выплескивать.
Шурка и Бобка посмотрели друг на друга. Строго глядел из рамки Валя большой. Как будто обо всем догадывался.
Луша бы не орала. Не плакала. Она сказала бы: «Разбил? Ну ладно, разбил так разбил». Это было хуже всего.
Бобка не выдержал — прыснул первым. Шурка тоже захохотал.
Наверное, это и есть черный юмор, подумал он. Все плохо, хуже некуда. Но почему-то — хорошо.
— Я побежал! — крикнул он, хватая школьный мешок.
— Я с тобой, — быстро отозвался Бобка. Но дверь уже махнула.
Город не был похож на город. Городом был Ленинград — составленный из неба, камня и рек, с прямыми улицами и ровными рядами зданий, так тесно поставленных, что между домом и домом невозможно было просунуть и листок бумаги.
Этот город совсем не напоминал Ленинград.
Казалось, кто-то как попало составил одной грудой огромные каменные шахматные фигуры. Ведь как в шахматах: ладья похожа на башню, и слон похож на башню, и пешки похожи на башни, и конь, и король, и королева — но так, что все-таки понятно, что это ладья, это слон, это пешки. Все эти фигуры были песчаного цвета, и только у некоторых головы или ворота сверкали голубым. Такое Таня, впрочем, видела: когда-то давно тетя Вера жила возле ленинградской мечети.
Фигуры стояли грудой. И будто потому, что в шахматах не может быть пешек, коней, ладей больше положенного, остальные дома в городе были простыми коробочками — маленькими, плоскими, низенькими. Они лепились вокруг гигантских шахмат как придется, и как придется вились улицы — тесные, узкие и совсем узенькие.
В этом городе все время пахло хлебом.
