Но никак не могла вспомнить имя этого, в шапке, новенького. Мальчишка в шапке смотрел в пол. Как будто говорили не о нем.
— Вот, — обрадовался гость. — Ты, мальчик, знаешь все это не понаслышке. Верно?
Мальчик в шапке не шелохнулся.
— Верно? — переспросила завуч. Кто-то захихикал.
— Бурмистров, молчать! — быстро огрызнулась она.
— А что я? Это не я, — загудел хулиган Бурмистров.
— Отвечай же, — потребовала она, сверля глазами лоб под шапкой.
— Чуть что — сразу Бурмистров, — ворчало в заднем ряду: там старательно изображали обиду.
«Гадкие, гадкие. Взрослые», — с легким отвращением подумала завуч. И изо всех сил забила в ладоши:
— Скажем спасибо товарищу за яркий интересный рассказ об обороне Ленинграда!
Зал ответил морским прибоем аплодисментов. Бурмистров даже затопал ногами. Мальчик в шапке торчал среди волн, как обломок скалы, завуч старательно не смотрела на него. Аплодисменты поплескались, угасая, и улеглись совсем.
— Вопросы? — любезно улыбнулся розовощекий гость.
Завучу захотелось вытолкать его вон. Потому что Бурмистров уже тянул руку. Чувствовал на себе взгляды — ждущие. Выжидающие. В палисаднике рухнула репутация, ее надо было восстановить во что бы то ни стало. Шурка глядел в пол.
Может, это какой-то другой Ленинград? Бывают же однофамильцы-люди. А города? Нет, бред. Сердце колотилось, мешало думать.
— Верочка, задай вопрос. — Завуч попыталась спасти всех.
— Верунь, ну ты чего? — подначил Бурмистров.
Отличница Верочка пошла пятнами и тоже уставилась на собственные туфли.
— Дай я задам!
«Наследственность», — шипели учителя. «Хулиганье», «тюрьма плачет» и еще «яблочко от яблони». Отец и старший брат Бурмистрова уже сидели в тюрьме. Он носил шерстяную кепку, тельняшку, грязный белый лоскут, выдаваемый за шарф, прятал, говорят, ножичек в сапоге, в самом деле будто обещая продолжить семейную традицию при первой же возможности.
Гость о подвигах и славе Бурмистрова не знал. Приветливо махнул рукой:
— Пожалуйста, мальчик.
Бурмистров ухмыльнулся. Мальчиком его давно никто не называл.
— Товарищ лектор, кто такие дистрофики?
Завуч выдохнула.
— Это, мальчик, те, кто в героическом Ленинграде вместо того, чтобы окрепнуть духом, морально разложился. Отпал от героического общего настроения. Подвел коллектив.
Бурмистров быстро уточнил:
— Они людей едят?
Гость вытаращился. Бурмистров преувеличенно-наивно вытаращил глаза в ответ.
— Че, правда? — повторил.
Розовый гость сделался одного цвета с собственным костюмом. Но глаза остались цепкими, подмечающими.
Бурмистров откровенно пялился на мальчика в шапке, развлекал зал:
— Шапка. Скажи?
Но гость уже пришел в себя. Теперь он наливался краской в обратную сторону — от белого к багровому.
— Это слухи, мальчик. Их нарочно распускают фашисты и враги народа, чтобы очернить подвиг Ленинграда и подорвать боевой дух ленинградцев.
Но Бурмистров и ухом не повел. Вылупил с деланой наивностью глаза:
— Шапка, а ты людей ел?
Шурка повернулся к Бурмистрову. Глянул в самое донышко его круглых карих капель. И шамкнул челюстями: ам-ам.
— Черный юмор, — выговорил Шурка. Хотел найти глазами Бобку, подмигнуть. Не нашел. Подмигнул Бурмистрову.
Бурмистров обомлел. Соседние ряды заржали.
Воздух наконец просочился в легкие завуча.
— Вон отсюда! Хулиганье! — заорала она, затрясла из колокольчика душу. Зал грянул хохотом, затрещали, загрохотали стулья. Все повалили к выходу, толкаясь, пихая соседей. Мальчишки нарочно врезались друг в друга, взвизгивали девчонки, топали ноги. Шел пятнами гость.
— Назад! — тонул в этом хаосе голос завуча.
Встречались с Бобкой, как уговорено, возле деревянного домика с резными ставнями. В Репейске все дома были деревянными. Были такие, которые, казалось, пробовали вырасти каменными, но доросли до первого этажа, плюнули и дальше вверх пошли как все, бревнышками.
Этот был голубым.
Шурка разглядывал облупившуюся краску — трещины и чешуйки. Хозяин, очевидно, последний раз красил еще до того, как ушел на фронт. Шурка фантазировал, что это чешуя, а дом — спящий дракон: резная остроухая голова на крыше годилась и коню, и змею.
Наконец из-за угла вывернул Бобка. Обычно он вертел своим школьным мешочком как пропеллером, точно без этого не мог бы идти. Но не сегодня. Шурке даже сперва показалось, что Бобка тащит за шкирку кота. Мешочек обвис и бил Бобку по ногам.
Видно, у Бобки мутно было на душе.
Они молча пошли рядом.
— А они там абрикосы трескают, — уронил Бобка. И опять умолк.
«Ясно», — подумал Шурка. С ненавистью вспомнил розовую лысинку.
Надо было как-то начать: объяснить ему насчет этого розовенького гостя, его щек (у кого в Ленинграде были щеки?), о сладеньких абрикосовых враках, о…
Но Бобка заговорил сам:
— А я тебя на большой перемене почему не видел?
Шурка заранее придумал ответ:
— Доску от…
Вранье: доску полагалось оттирать от мела дежурному, но ответ Бобка не дослушал.
— Слушай, Шурка. Ты бы снял эту шапку, а?
Шурке показалось: он падает. Остановился.
— Зачем ты ее носишь?
