– Ах, как поете, дети, чисто, складно, душевно. Песня, кстати, на Волге написана. Жаль, мои родные, так спеть не выйдет, – вздохнула бабушка.
– Не выйдет, правильно говоришь, – согласилась Маня. – Не знаем мы твой язык, и никто уже, кроме тебя, не знает, наверное.
– А у меня наоборот было, только в первом классе нас стали русскому обучать. А дома все равно по-карельски все говорили. А теперь умирает язык. Столько историй добрых канут в Лету без перевода…
– Ладно, мам, засиделись мы. Пора Маню спать укладывать.
– И то верно. Сладких снов, ваара лаапсут, – снова зачем-то пожелала приятного аппетита бабушка.
Послушала Маня сказку да уснула крепкокрепко. Сладко-сладко. И снилась ей деревня с новехонькими домами, непокосившимися заборами. И люди ей снились, спокойные, полные достоинства, не дерущие носа. Были они доброжелательными и пели ей песни да сказки рассказывали. Такие интересные, что заслушаешься.
Стала Маня ко сну готовиться, да никак бабушкины слова из головы не выходят. Заметила это мама и спрашивает:
– Что ты грустная совсем, Маня?
– Так язык же умирает. Как тут веселиться!
Растрогалась мама и предложила:
– Давай я тебе сказку расскажу, которую бабушка в детстве мне читала. Там и на карельском песенка есть.
И стала она рассказывать.
Ukko da akka («Мужик да баба»)
– Мам, ни слова не понятно.
– Ну, давай по-другому эту частушку споем.
