Вот Бог создает человека из глины, затем, разгневанный, низвергает в бездну “провинившиеся легионы сил небесных”, а затем пропускает в руку Адамову “животворящую искру” духа. И вся эта “операция” целиком уложилась в “м о л -н и й н ы й п р о м е л ь к...” Поначалу было: “молнийный проблеск”, но Леонид Максимович вдруг завздыхал и протянул: “Нет, не то...”. Воцарилось молчание. Я робко произнес: “В с п ы ш к а”, вспомнив ночное фотографирование. Леонов отмахнулся и опять повторил: “Нет, не то”. И вдруг лицо его озарилось теплым светом. Слово было найдено! Конечно же, “промельк”! — оно не просто точнее, не просто оригинальнее (хотя и это бесспорно) — оно самое-самое, и неяркое, и мгновенное, и т а и н с т в е н н о е.
Или вот еще. В той же ключевой сцене беседы Шатаницкого с Шаминым Никанор, в знак протеста против затеваемых “профессором” и его свитой потехи, отвечает “адекватным щелчком” — и заявляет, что хочет “на часок-другой сбегать с приятелем пополоскаться в знаменитый теперь столичный бассейн-к у п а л и- щ е” (разрядка автора). Вот это-то слово, выделенное затем Леоновым, долго отыскивалось им в кладовых его необъятной памяти. Ей-Богу, в них, как мне казалось, весь знаменитый четырехтомник В. И. Даля! Он не удовольствовался упоминанием бассейна, который был вырыт на месте взорванного храма Христа Спасителя. Купалище — слово не просто глубоко русское, но и преисполненное религиозно-мистического смысла.
Самое интересное наступало, когда Леонов возбужденно восклицал: “Сейчас, Генмихалыч, появится момент, драгоценный для всей рукописи!!” Вот речь заходит о грехопадении Евы. “Я, — говорит Шатаницкий, — с к и н у л с я пресловутым библейским змием, зрелой анакондой ископаемого метража”. У меня сохранились черновики беглых записей этого “драгоценного” момента, испещренные, в поисках наилучших вариантов, большими и малыми поправками. Так, змий был сперва “метров шести длиной”, потом просто “безрукой анакондой”, и наконец был найден “ископаемый метраж”. И так — по всей “еноховой” главе!
* * *
Доходящие до полного отчаянья сомнения Леонова (печатать — не печатать? получилось — не получилось?) в канун 8 марта 1994 года достигли своего апогея. До его 95-летия оставалось менее трех месяцев.
Помню, как долго, мучительно, с раздражением и “самопроклятьями” пытался он найти новые краски и образы для “Трубы” — особенно стержневой ее части, посвященной грехопадению созданных из огня ангелов. Вдруг, неожиданно для меня, откуда-то возникла мадам Елифас, редакторша журнала “Скрижали”, тираж коего печатался для 19 “непогрешимых” в девяти экземплярах на листах из чистого золота. “Остальное читайте у Моисея”, — заявляла Елифас Никанору хрипловатым, прокуренным голосом.
В рукописи, которая была мне дана для первого чтения еще минувшей осенью, “редакторша” отсутствовала, а ее любимое словечко “агромадный” произносилось Никанором Шаминым.
— Откуда она возникла, эта дама, Леонид Максимович? — спросил я. — Ранее Вы упоминали одного из знаменитых оккультистов Элифаса Леви. Не отсюда ли фамилия гром-бабы? И почему именно 19 посвященных? Простите меня, недообразованного, но хотелось бы узнать...
— Э-э, Генмихалыч, тут такие мистические дебри... Сам, кажется, заплутал...
Он замолчал, съежился — потом вдруг закричал: “Убрать! Убрать!!!” — и, чуть не задохнувшись, надолго закашлялся. У меня заныло под ложечкой. Я вскинулся принести воды, но он замахал руками и снова прохрипел: “К черту, убрать... О н и догадаются... Догадаются! Надо по всей рукописи убрать, вымести, выжечь все ветхозаветные намеки. Все до единого!”
Я обомлел. Передо мной сидел великий человек, буквально смятый страхом и тревогой. И все это произошло так внезапно! Как же его когда-то д о с т а л и (как сказали бы сейчас), если он, уже одной ногой в могиле, так панически испугался. Скорее всего, ему почудилось, что его д о с т а н у т и на том свете... Но это — моя догадка; в тайну сию он меня не пустил. Ошеломило другое. Леонов натужно встал из кресла и произнес:
— Я делаю официальное заявление. Офици-аль-ное! Работа над романом прекращается. Навсегда! А вы поезжайте домой, я больше не буду вас мучить. Утром передайте Куняеву мое решение. Учтите: оно окончательное... окончательное. Сил больше нет, воля иссякла...
Ну, конечно же, я принялся что-то растерянно вякать, возражать, увещевать. Тщетно! Леонов был непреклонен. Я вежливо откланялся и аккуратно закрыл дверь...
Ну и что же теперь делать? Думай, думай... Позвонил главному. Он резонно ответил: “Поищи, Гена, уязвимые места, сделай попытку переубедить старого упрямца. Вот же незадача: всё на мази, деньги проплачены, до юбилея рукой подать... Дави на совесть — что еще я тебе могу посоветовать?” И положил трубку.
