– На чем же тут народ так поднимается? – поинтересовался Василий Степанович.
– Тут? Да это дачи! Деньги – они в городе, а тут поднимешься, как же!
Провожатый, спасибо ему, не умолкая, рассказывал о себе. Без этого, вдохновляемого, должно быть, наличием свежих ушей словесного потока, наверняка наших путников одолела бы скука и раздражение из-за страха засесть где-нибудь в местных грязях безвылазно. Нынешний спец по курочкам, как можно было понять из его рассказа, занимал в свое время заметное место среди районной верхушки. И сыпал, сыпал, повествуя о былых своих карьерных чудесах, именами, которые, как ему казалось, не могут не знать его спутники. Тем более что те вовсю поддакивали, выказывая наружный интерес и сочувствие, как будто и впрямь доподлинно знали, о чем и о ком идет речь.
– Осточертело, – завершил пенсионер свой рассказ, будто бы и оправдываясь, но всё же и с заметным облегчением. – Вечно угодничаешь, вечно этой самогонкой давишься. И не с кем бы хотелось, а с кем тебя должность приневоливает. А теперь вот жинкиных батька-маму похоронили и законопатились у них на отшибе. Самим не начальствовать и начальников не знать!
О, последнее желание было весьма знакомо Василию Степановичу! Очень и очень знакомо!
– А може, оно и от старости… – предположил провожатый раздумчиво. – Кто его разберет…
В одном из поселков, которые из-за удаленности от города уже не украшали дома дачников, путешественники свернули на полянку, что зеленела сбоку от продуктовой лавки. К ней, полянке, обращено было крыльцо насвежо выбеленной мазанки, с козырька над которым в качестве рекламных флагов свисали пустые грязновато-белые мешки с фирменными синими штемпелями производств, изготовляющих комбикорма.
– Мироныч! – приветливо и панибратски, словно ровеснику, прокричал сквозь открытую дверь молодой голос – и на крыльце появился розовощекий парнишка лет семнадцати с виду. За ним, ступая уточкой, вышла юная, с лицом веселушки-школьницы, супруга, явно на сносях. В поселке не заметно было ни души, и они обрадовались знакомцу, неожиданно появившемуся из навороченного, хоть и закиданного безбожно грязью из-под колес, джипа, зарулившего невесть какими судьбами на их пустырек.
– Из города к вам – покупателей! – с интонацией приветствия отозвался Мироныч. – Курочек хотят присмотреть и, если что, то и корма.
Молодые, спустившись по хлипким дощатым ступеням и держась рядышком, привечали улыбками и кивками подходившего Василия Степановича и его жену, задержавшуюся было в машине, но тоже решившую выйти. Поздоровавшись, хозяева повернули к соседней мазанке – давно не подновляемой, облупившейся, без окон и, как показалось, без двери, лишь с покосившимся проходом вовнутрь. Снизу проход был заслонен щитком шириною в две доски.
– Вот, пожалуйста! Как знали, что для вас – с утречка с фабрики подкинули! – жизнерадостно заметил парнишка, приглашая заглянуть в проем.
Из-за отсутствия окон внутри мазанки было сумеречно, и картина прояснилась для Василия Степановича не сразу, а по мере привыкания глаз. На земляном полу угадывалась подстилка из соломы – затоптанная и почти утонувшая в жиже помета. Переминавшиеся с ноги на ногу курицы стояли так тесно одна к другой, что не могли перемещаться. Лишь передние потеснились от заглянувших людей, вжимаясь в толпу сородичей и глядя с испугом и недоумением.
Василий Степанович непроизвольно зажмурился, не поверив в первую секунду увиденному: курицы все до единой были абсолютно голыми. Ни перышка. И худющими, как в Бухенвальде.
– О, господи! – вымолвил он.
– Вы не того… не как его… – успокоил, беспечно улыбаясь, юный торговец. – Они в новое перо вобьются! А яйцами вас так просто забросают!
– Да-да, – подтвердила девчушка, вот-вот готовая стать мамой. – Три недели у них стресс из-за переселения, а потом… Можете записать: двадцать четвертого числа начнут вас радовать!
– Но что же они такие заморенные? Кожа да кости!
– Дак не мясная же курица – несушка! – наставительно заметил Мироныч. – Я так вам скажу, чтобы понятнее. Ребята берут их на фабрике для кого? Для тех, кто живет в округе. Тут не базар, тут не обманешь. На фабрике порода особенная, и умеют их там раскочегарить. Которая дома выросла, никогда так нестись не станет. Почему их народ и разметает. А то, что бы нам стоило – своих наплодить.
– А фабрике, в таком случае, зачем отдавать? – сомневался Василий Степанович.
– Фабрика самую силу из них уже выкачала, меняет на молодых, – поведал Мироныч. – А нам они еще года два послужат лучше любых домашних! И выходит, что все при своем интересе.
Василий Степанович как к человеку, за которым решающее слово, обернулся к жене.
– Возьмем, Вась! У них глаза, как у сироток детдомовских. Возьмем!
Дома младшие с вытянутыми физиономиями взирали на отпускаемых из короба куриных зомби, неприкаянно озиравшихся и не знающих, куда ступить. Они, худышки, занимали так мало места, что из упаковки, в которой некогда приобреталась микроволновая печь, Василий Степанович, словно фокусник, доставал и доставал птичек – одну за одной.