Раскачивались листья лопухов, их соцветья рдяными углями блестели в фиолетовой глубине мирского начала. Небеса натягивали свои шатры синей воздушной ткани, медленно и аккуратно, не торопясь и бесшумно, в задумчивой и трепетной иллюзии нового времени. Покой разливался тёплым течением и обволакивал собой сараи и склады, лабазы, избушку бакенщика Петровича, поленницу дров старика Ефима, тут же стоящего и взирающего на благодать реки, покосившийся забор у берега, подпёртый оглоблей, и кочки травы, с пасущимися здесь козлами и козами бабки Анфиски. Сгорбленная и перевязанная выцветшим платком крест-накрест, в широкой домотканой юбке, повязанная синим платочком, она походила на большого воробушка, прискакавшего на бережок и опустившего крылья свои.
– Ефимка! Ты почто мою траву вчерась сгребал в низку-то?
– А низок-от мой будет, сама же и отдала прошлый год, – Ефим поднял свою клюковину и, показывая ею на полянку, продолжал. – Фиска, неуж обратно заберёшь, ай, Фиска, Фиска, – покачал он головой.
– Да уж и ладно, Ефимка, передумала я, – Анфиска одарила его взглядом и присела на бревно.
– Только козлы да козлухи мои пусть бегают тута…
– Слышь, а, Фис, пароход-то скоро ль пристанет?
– А и вона, слышь, пыхтит как? – она повернула голову к реке. – Вон, вон, уже милой и подбирается, пароходик ты наш…
Из-за поворота реки доносился шум, хлёсткий и зыбкий, будто хлестали воду в кадке, отмачивая веник в бане накануне Троицы, празднично и узорно, похожее на легко летящее звучание, белой голубкой скользящее по водной глади.
– Ох ты, да и в правду, поспешать надо, мешков пять огурцов у меня припасено в леднике, идём, Фис, Орлика запрягать ещё, – улыбнулся Анфиске и довольно продолжил: – Еремей Палыч, обратно едут, с чем и возвращаются? – и оба, накренившись, походкой уставших людей пошли к своим домам: Ефим на улицу Никольскую, Анфиса – на Брежную…
***
Легко шёл пароход по речной волне, парил, летели брызги, ветер дул в лицо и дребезжала палуба классической музыкальной октавой. Работал паровой двигатель сормовских заводов. Крепко стучали клапаны под неимоверной мощью обжигающего пара. Кричал котёл, полный силы и удали! Дым из трубы валил чёрным облаком, пахучий и серьёзный.
Еремей Палыч Варганов стоял на капитанском мостике, широко расставив ноги, и всматривался в крутые берега. Глинистые обрывы, покрытые лесом, проплывали вокруг. Светило яркое солнце, и облака в высоком небе меняли свой узор каждый миг.
– А ветер крепчает, Еремей Палыч, – почти крича, произнёс капитан Фёдор Бурлацкий.
– А, на Вятке ветер хорош, любо раздувается, по-нашенски! – ответил Еремей Варганов. – Против волны идём, хорошо-то как! Летит, чередуясь с изначальной статью брега нашего, дружище. Поём, ты друг наш.
– Исто-о-о-бе-е-е-н-с-с-к-ъ-ъ! – закричал Фёдор Игнатьич под шум колёс парохода, показывая на дальний правый берег. – Приплыли Еремей Палыч, хорошо шли, резко взяли, за пять часиков дошли от Котельнича, кочегарам по рюмке водки в Истобенске, – кричал он уже на ухо боцману Баранову. – Да и премию по рублю каждому!
Пароход залпом прогудел белым паром, замедляя свой ход, и уже были слышны удары колокола, светлые и впечатляющие размахом.
Над звонницей кружил сокол, литой и тяжёлый, вездесущий и острый, своими крыльями разрезающий густой и обволакивающий воздух. Звонарь Митька Ерофеев, с бородкой и длинными волосами, яростно и самозабвенно ударял в пять колоколов, языки раскачивались и высекали из губ огненный звон. Он приподнимал то ногу, то руку, вращался на одном месте, как заводной, и Митьке показалось, что сокол, пролетая мимо, вдруг прямо взглянул своим глазом на него.
– Лет-у-у-у-н, разлетался тут, да и я тоже летаю, видишь!..
***
– Э-э-ге-ге-е-е-е-й!!! – кричал Еремей. – Здорово, братцы! – он уже различал лица своих друзей, старых приятелей, и махал им руками. Был рад и доволен.
– Вернулся, вернулся! – кричала на пристани бабка Анфиска. – Удалой наш соколик, смотри, Ефимка, вон он, – она показывала на пароход, и в глазах её светилась радость.
– Ура Еремею Палычу! – воскликнул Серафим Афанасьевич Кузнецов. – Ура дорогому гостю! – и народ подхватил радостную молву криком хриплым и надёжным.
– Ур-а-а-а! Уря-я-я! – кричали сельчане. Все пришли. Стояли на бережку, махали руками, шапками, и конь Орлик тут же. Громко и весело он вдруг заржал, будто проснулся, образуя голосовыми связками свои конские удивление и восторг. Знал он Ерёму давно, почуял друга своего, старого, молодым катал его по буграм и горкам истобенским, легко стало Ерёме от его крика.