Белый снег обжигал своей холодной сущностью. Кровь цвета вишни веером расплескалась вокруг. Серый лежал навзничь, распластав руки. Будто в полёте парил, легко и нежно. Пальцы, исковерканные разорвавшимся снарядом, теряли тепло. Пахло расплавленной сталью, горькой корой обгоревших яблонь, и веял дым ушедшей жизни. Речка Маросиха текла тихо и обыденно, не далеко. Рябь солнца переливалась на волне, и снегирь, появившись внезапно на ветке ивы, обдал её молчаливым взмахом крыльев. Кружева из инея блестели в морозном воздушном воздухе. Синие небеса поднимали свое воздушное виденье, безграничное и бездальное.
***
Антип видел, как сквозь жёлтый туманный свет брёл Серый, ковылял, нагибался и, пошатываясь, приближался к нему. Он подошёл со своей неразлучной палкой и тихо обнял его. Глаза у Серого округлились до неимоверных размеров, в них были удивление, восторг и радость.
– Деда, деда, что это такое, я же сгорел, почему ты здесь? Это же невозможно, не может быть!..
– Может, может, – улыбаясь смотрел ему в глаза Антип, губы его не шевелились, но дуновение мысли проникало в голову Серого, он всё понимал и осознавал.
– Здесь другой
Они присели на взгорке ярко-зелёной травы. Кругом простирались жёлтые поля, и лес синел вдали. Чистое небо и солнце где-то вверху смотрели на них.
– Тут ведь красивая жизнь, и село наше тоже есть, вон там за леском, а тебя я ждал со вчера, ходил туто вон и встретил.
Серый обнял колени и сидел так, смотря на землю.
– Твои тут недавно проходили, и все ушли далее!.. А тебе, видно, время не пришло ещё, хоть и тяжело там, на Земле, а надо возвратиться обратно, скоро спасут тебя тама, поживёшь ещё скоко, отца с матерью увидишь, радость принесёшь в их дом.
– Деда, а ты всё такой же, какой и был.
– Мир здесь другой, особливый… А теперь возвращайся, время не ждёт, задержишься – останешься. Спустишься к тем деревцам, там ручей, его перейдёшь, и тебя найдут. Они обнялись, и Серый немедля ушёл…
***
Уже темнело, но солнце ярко освещало снег. Кто-то полз тяжело, и дыхание было слышно кругом. Огромный и чёрный, сгоревший танк Т-34 горестно утопал в растаявшем снегу.
– Ребятки, ребятки, есть кто живой? – кричала Анфиска, уже охрипшая санитарка, без шапки, с растрёпанными волосами, в расстегнутой телогрейке, с мешком в руках. Вся в скатавшемся снегу с землёй, как куколь, обмазанный сажей, и тут она увидела Серого. Сгоревший комбинезон, обгоревшие лицо и волосы говорили о страшном. Она ползла к нему. Нащупала сонную артерию и почувствовала лёгкий толчок, три секунды, ещё. «Жив, жив, жив». Она, нагнувшись, на коленях поползла вокруг танка. Двое без пульса, все обожжны и в крови. «Где четвёртый и пятый, где?» Она полезла к башне, люк открыт, она заглянула и крикнула криком, похожим на рычание, лучше бы она не смотрела туда, там был угольный человек. Она упала, крича в снег, и поползла к единственному. Смазала открытые ожоги мазью, завязала подобие мешка и потянула его в медсанбат…
В По-2 уже было шесть раненых: кто без рук, ног, тяжелейшее состояние. Седьмого, а это был Серый, решили разместить под фюзеляжем на досках, обвязанных вокруг самого фюзеляжа, обмотали телогрейками, шинелями и чем попало. Через десять минут самолёт поднялся в воздух. Лететь около полутора часов.
Была ночь. Чёрный ветер бил в лицо, резал и мял его свинцовыми заклёпками своих лат. Пули, отлитые из холодно-раскалённого металла, рвали его в клочья. Воздух колючим и наседающим ежом протыкал всё на своём пути. Гудел мир, напряжённый до предела, вибрациями ужаса и смерти всего живого. Все звуки слились в непонятный вой, бесформенную кучу тоски и обмана, холодного блеска чудовищной силы. Его ноги не чувствовали себя, как и руки. Обвязанный и перевязанный верёвками, прижатый к днищу самолета, он сжался, превратившись в комок одного желания, когда уже ничего не хочется на Земле, и ожидание конца превратилось в бесконечный миг… Он сорвал голос, крича и ругаясь всеми словами, которые ещё помнил, хрипящий рык, похожий на волчий, улетал вдаль под рокот моторного рёва, задевая собой верхушки мятущихся елей и сосен… Забытье поглотило его.
Он очнулся от неимоверной боли везде, кто-то через бинты гладил его по голове…
***