Запротоколировано двенадцать выступлений. Члены партбюро и приглашенные? Хоть кто-нибудь смолчал? Вряд ли: молчать в таком узком кругу опасно.
Язев не выдерживает — срывается.
Язев: Многие говорили, что я неискренней. Это неправда. Я сказал все. Здесь дело шло дружно и было заранее согласовано.
Я не считаю ошибочным свое отношение к Сенеке. Только в нашем институте этому придают такое значение. Сняли объявление о занятии кружка. Секретарь заявил, что нельзя говорить о жизни в других мирах, но посмотрите у Энгельса — в „Диалектике природы" написано о существовании бесчисленных миров. Мне говорят, что я нескромен в предисловии к своей работе. Почему Кант мог говорить так, а я нет?
Меня обвиняют в целом ряде преступлений. Я отрицаю свою вину. Находиться в партии я уже не могу. Отказ рекомендующих показывает, что я недостоин быть в партии. И я сдаю здесь свой партийный билет.
(Кладет партбилет на стол секретарю партбюро).
Протокол не живописует мимической реакции собравшихся. Бесстрастно фиксирует первые две реплики.
Кравский: Считаю такое поведение совершенно неправильным.
Сильников: Партбилет мы не можем принять. Его может отобрать лишь вышестоящий орган.
Язев уходит.
Решение принимается без него. Постановили: .
1. исключить Язева из членов ВКП(б) за сокрытие...
2. обсудить вопрос о членах партии (четыре фамилии — З.И.), давших рекомендации для вступления в партию Язеву, в прошлом активному эсеру и колчаковцу.
Все? Да нет же! Еще столько не сказано. Точно себя хотят убедить, что казнят по справедливости.
В дополнение — небольшой штрих из письма Кедровой в высшие партийные инстанции:
„...После того, как партбюро исключило профессора Язева из партии, председатель Местного комитета Горов, зайдя ко мне на занятия, сообщил, чтобы я через полчаса пришла на инструктаж (по проверке агитаторов цеха). Я сказала, что инструктаж я уже получила и задание мне ясно, а сейчас я должна пойти к начальнику кафедры профессору Язеву, который тяжело болен, и помочь с вызовом врача-специалиста. Горов ответил мне: „Пусть сдохнет профессор Язев, а ты не ходи".
Выразил настроение „среды"?
Через неделю после исключения Язева партбюро разбирается с работой геодезического кружка. И, разумеется, приходит к неутешительным выводам.
Возмущают темы докладов — „Межпланетные путешествия как реальная проблема науки и техники", „Жизнь и деятельность Циолковского", „Есть ли жизнь на небесных светилах?", „Марс и его каналы", „Звезды-гиганты и звезды-карлики", „Теория относительности Эйнштейна"... Где проблемы железнодорожного транспорта? (Спохватились). Каковы политические настроения членов кружка? Идейно-политическое содержание докладов?
К ужасу проверяющих выяснилось, что один из слушателей в основу своей работы взял положения, „изложенные в книге английского королевского астронома Джона Спенсера „Жизнь на других мирах" — буржуазного идеолога, считающего, что наука и религия не противоречат друг другу". К тому же, этот самый королевский Джон Спенсер еще и „враг теории классовой борьбы".
Партбюро решительно осуждает. „Направление научно-технического астрономо-геодезического кружка не соответствует профилю института". Что делать? Указать... перестроить... усилить...
К партийным спешат присоединиться беспартийные ряды.
9 января 1948 года. Заседание Ученого Совета Института. Интеллектуальная элита обсуждает „Политическое воспитание студентов". Не трудно догадаться, кто виновник этого торжества соборности.
Докладывает начальник (!) Института.
Равцов: „Товарищи! Нужно ли доказывать, что тот, кто в нашей стране поддается всякого рода проискам врага, посылает свои труды за границу, наносит ущерб интересам страны, идет на национальное самоунижение, поступает не как патриот, а как пособник врагов нашей Родины.
К великому сожалению в среде наших ученых имеются еще пережитки старого в сознании, раболепие перед буржуазной научной мыслью и культурой, желание быть напечатанным за границей даже во второстепенном, реакционном журнале. Например, даже у нас в конце 46-го года профессор Язев добивался получения в учебной части у тов. Терехина хорошей бумаги для отпечатания его книги в предположении отправки за границу.“
А дальше — Спенсер, потеснивший криминального Сенеку. Теперь это имя произносится с неподдельным гневом, став символом „низкого идейного уровня" работ научного кружка.
И опять никто, во всяком случае — в протоколах, не осмелится, склоняя „Спенсера", обойтись хотя бы без „буржуазного идеолога". Все говорят одно и то же, но это никого не смущает. Напротив, — важно подать свой голос в хоре, дабы на себя не навлечь подозрений в инакомыслии.
Какое уж там „инако...", когда стихия парализует и ум, и волю, и Здравый смысл!
Сопротивление невозможно? Оказывается — возможно!
Хоть и безнадежно.
Тем удивительнее штучный голос в защиту одного против всех.
19 февраля 1948 года. Закрытое общеинститутское партийное собрание. Партбюро докладывает „о персональном деле тов. Язева".
