Кончилась экспозиция. Настало время действия. Я действительно протянул руку к дверному замку, вошел в контакт с вертящейся штуковиной, произвел наугад биомеханическую манипуляцию и — о чудо! — дверь открылась, обнажая за собой пустое нейтральное пространство коридора. Вдохнув на всякий случай в последний (все может случиться) раз воздуха живородящей квартиры, я решительно шагнул наружу.
— Здравствуй, мир!
Чего бы ему еще хорошего сказать? Такого хорошего, чтобы в ответ подобное так и посыпало, так и повалило, успевай уворачиваться. Сейчас подумаю, а пока (ну, вы уже привыкли, поди, господа, к моим талантам), а пока я легко и непринужденно запер за собой дверь.
Точно разбуженное этим звуком из соседней квартиры высунулось по пояс существо. Приготовив улыбку, я радушно обернулся к нему и сразу классифицировал существо: живое, позвоночное, млекопитающее, примат, женщина; на голове пестрая тряпка типа косынка, круглое белое лицо без признаков ума и косметики, но с признаком кровоподтека типа фингал, полосатая одежда, распираемая изнутри телом типа бюст. Насчет количества ног существа сказать что-либо было трудно — не видно за дверью.
Полный чувства узнавания и приветствия миру и его доброносным представителям, я воскликнул:
— Здравствуй, незнакомая женщина, живущая по соседству. Я желаю тебе удачного дня, светлого неба и счастливой улыбки.
Она в полном согласии подвигала вверх-вниз мягким подбородком и сказала:
— Сволочь ты, Арончик. Я-то думала ты настоящий мужик, виды на тебя, дура такая, имела, а ты…
Из-за кулис ее квартиры донеслись какие-то невнятные реплики. Женщина дернулась внутрь, влекомая невидимой силой, и вышло блеклотелое, рукастое, сизолицее существо мужского уже пола, похожее на размороженного кальмара, засунутого в зеленую пижаму и растоптанные тапочки.
— Здравствуй, незнакомый добрый…
— Ах-ты твою-закона-бога-душу в-натуре-блин японский-городовой[10].
— Я не совсем понимаю, милый мой, но позволь мне…
— Я те позволю. Я те так позволю по мозгам, бляха мать, еще услышу, что ты к моей курве под одеяло трассу проложил. Я те дам. Я те… дверь подпалю, морда сионистская, Абрам Хуссейн.
Опять меня с кем-то спутали. Опять этот радушный мир напомнил мне, что я попал не по адресу. А может так и надо.
В раздумье, в неупавшем, а чуть накренившемся настроении я, вежливо поклонившись, миновал странных соседей. Уже без всякого трепета первооткрытия закрывая дверь коридора и нажимая кнопку, которая вызывала в эти высоты жилья лифт, я подумал: о, эти высоты, о эта дороговизна поверхности тонкой земной коры, вынуждающая людей при полном отсутствии крыльев строить высокие дома, что даже вот однажды был я у дамы с визитом истинно поэтического рыцарства, а тут вдруг бах-бабах муж, водитель КРАЗа с кувалдами натруженных рук возвращается — это не анекдот, это ужас — с работы не вовремя. Нинка сразу прыг в халат и на все пуговицы, мою одежду и ботинки мне кулем в руки. — «Прыгай.» — «Бог с тобой, шестой этаж». — «Прыгай, Васька же идет». Прыгаю, а там строительные леса сразу под окном и малярщица, вся такая, рот ладошкой прикры… То есть нет, вызывая лифт, я подумал — мир очень разнообразен и сложен.
Спустившись плавно и без приключений сверху вниз, с двенадцатого этажа на первый, преодолев меньше чем за минуту то расстояние, которое альпинист Карло Маури, спускаясь с Канченджанги, преодолел за двое, полных опасностей и приключений, суток[11], я скрипнул на бетоне подошвами и пошел к выходу по шершавым ступенькам подъезда.
На последней, особенно шершавой, как точильный камень, сидел басмач[12] и действительно точил о ступеньку большой блестящий нож. Он был одет в драный синий чапан[13], перепоясанный румодом[14], галифе[15] и чувяки на джурабах[16]. На плечах басмача была картинная бритая голова, отличавшаяся от верещагинской тем, что была не на колу, а на плечах. Симпатичная физиономия свирепого черноокого сына Востока до глаз скрывалась разбойничьей щетиной. Вершила костюм лохматая черная баранья шапка.
Незнакомец точил нож и ласково приговаривал на незнакомом языке:
— Кус фуруш, кус фуруш.
Да при этом еще и грассировал.
Я решил тут же, мысленно послав басмача куда-нибудь в хорошее место, забыть его. Наконец-то я впервые вышел на воздух со всех сторон (кроме подошв), под голубое всепокрывающее небо. Мне было приятно расправить плечи, распахнуть челюсти навстречу простору и крикнуть во всю мощь что-нибудь фатальное:
— Катабазис!
Выводок детей из близлежащего детсада прильнул к решетке. Прохожие обернулись. В распахнутые окна вытаращились старухи.
Я даже испугался — чего это они все? И даже догадался, что это я крикнул к чему-то.
— Ну, что ты орешь? — раздался откуда-то прямо с неба усталый голос.
