Я долго был убежден, что когда умирают младенцы — это хорошо: не будут мучиться, не будут мерзнуть и голодать. И когда я вижу несчастные обрубки афганской войны, эта жуткая кощунственная мысль снова посещает меня.
И опять память моя выхватывает кусок прошлого, когда мне было шесть лет и был голод 33 года. О нем только недавно стали писать, а еще пять лет назад словно ничего и не было, словно не вымерли от спровоцированного коммунистами голода миллионы людей. Я жил в Курске у своих теток по отцу, они меня кормили. Они работали на кожевенной фабрике в цехе и водили меня в столовую. В нее вела деревянная лестница и на каждой ступеньке ее возле перил стояли синие дети. Ничего не помню, только почему-то голые, синие от голода опухшие детские руки.
Сейчас голода нет, но голодных полно. Месяц назад ждал я поезд на Ярославском вокзале. От ночи и слякоти в кассовом зале прятались бомжи, кто дремал у стенки, кто стоял, привалясь к колонне. Я видел: опухший бомж в длинном грязном пальто волочил крюком по полу ящик из-под мороженого. Притормозил возле моего соседа, заросшего серым волосом и дурно пахнущего бомжа и, глядя перед собой, спросил:
— Есть хочешь?
— Я всегда хочу.
И никто больше ни слова. Этот, опухший, достал из ящика два брикета мороженого, сунул в руку волосатому и ушел со своим ящиком. Он дал больше всех...
А вы знаете, почему рухнул коммунизм? Я вам скажу: не ищите каких-то особых причин — коммунисты погорели на колбасе. Будь колбасы вдоволь, они и доныне жировали бы на наших шеях. Но несовместима колбаса и семьдесят тысяч танков — бредовое количество!
Я уже говорил, что еда — это было главное в те годы, а из еды основное — хлеб...
Ночью я взял секач, которым до войны рубили, когда было, мясо на котлеты, и пошел ломать забор. Был декабрь 42 года, в доме холодно, вода замерзает. Низеньким забором был огорожен сквер, что недалеко от пивзавода.
Только вышел, тут же ноги замерзли. По малолетству я думал, что чем туже ноги заверну в газеты и вгоню в свои солдатские ботинки, тем теплее будет. Но становилось только хуже, в пережатых ступнях затруднялось кровообращение, и ноги мерзли немилосердно. Подошел к скверику, от проезжей части сугроб преодолел. Оглянулся. Город темный, только в госпитале, бывшей нашей школе, свет горит. Мы жили при коптилках: из консервной банки сооружался самодельный светильник с открытым огоньком, фитиль из марли. Не очень светло, зато экономно.
Только вставил секач в щель, оторвал заскрипевшую штакетину, как от дороги голос:
— Эй, малой! Ну-ка, иди сюда.
Смотрю, милиционер на дороге стоит, пальцем меня манит. Навязался на мою голову.
— И доску забери. Забери, говорю!
Заплакал я. Еще бы, тихий домашний ребенок, родителей ни разу в школу не вызывали, а тут вдруг мильтон наколол. Заплакал, однако секач в снег сунул, догадался. Доску прихватил.
— Дяденька, я больше не буду.
— Айда давай...
Это был мой первый привод в милицию, страшно было. Иду, реву в голос, руки озябшие под мышки спрятал. Милиционер, полагаю, тоже продрог, шинель на рыбьем меху. Конечно, я для него не более, чем удобный предлог вернуться в тепло.
Идем мимо моего Гугучинского переулка, мимо хлебозавода, обнесенного высоким сплошным деревянным забором. Из-за забора пахнет невозможно. Слюну вышибает. Повернули налево и вскоре вошли в помещение милиции. Полутемно, довольно грязно. Длинный непокрытый стол, по обе его стороны лавки. В углу стол поменьше, с телефоном, за ним дежурный. Печка круглая железная. Возле нее на табуретках греются несколько милиционеров. На меня ноль внимания, только доску забрали, поломали и в печь.
— Вот привел. Забор, понимаешь, рушил.
Дежурный взглянул на меня без интереса.
— Отец где?
— На фронте.
Действительно, отец из Воркутинского лагеря почти сразу на фронт. При обыске у нас в доме нашли брошюру князя Кропоткина „Анархия и социализм“. Криминал налицо. Отца обвинили в попытке организации съезда анархистов России. Как он говорил, ему крупно повезло: дали всего-то навсего пять лет... Что отец анархист, ни он, ни я не знали. Как-то само собой подразумевалось, что ежели у всех детей отцы враги народа, то и мой тоже, естественно, враг. В школе меня отсадили на заднюю парту, учителя и старшеклассники заглядывали посмотреть на сына врага народа, в этом смысле в школе я был первым. Через пару месяцев смотреть уже было неинтересно: в классе только один пацан имел отца на воле, у остальных отцы уже сидели...
Недавно беседовал с одним коммунистом. Говорю:
— А кто ответит за шестьдесят миллионов репрессированных и убиенных?
— Ну уж! Так и шестьдесят. Сказать что угодно можно. Миллионов десять, не больше.
Такая вот жизнеутверждающая мораль.
...Дежурный меня больше ни о чем не спрашивал, вроде как задремал. Кто-то у печки продолжил разговор:
— Получил я то тесто, решил клецки сделать. Отщипываю, в кипяток бросаю. Смотрю, не держатся, растекаются. Ложкой цепляю — как сопли.
