„— Да тут ад! — сказал он однажды своим гостям о советской действительности.
— А ведь вы сочинили палиндром, Антон Павлович, — заметили Ильф с Петровым.
— Не помню — что значит „палиндром"?
— Это когда фраза одинаково читается справа налево и слева направо.
Чехов удивился и повторил:
— Да тут ад..."
Антон Павлович почти 25 лет жил под советской властью, ни разу не выезжая за границу и почти не покидая Ялты — один раз посетил в Коктебеле Максимильяна Волошина, иногда общался в Феодосии с Александром Грином, когда тот был трезв, и предпринял несколько поездок в Симферополь за какими-то совсем уж мелкими покупками — за „чаем, сахаром, мылом, спичками, колбасой, керосином и другими колониальными товарами". Хлеб и колбаса в СССР в начале 30-х годов в самом деле казались колониальными товарами. В Ялту на дачу к Чехову валом валил самый разнообразный люд, совсем как в Ясную Поляну при жизни Льва Толстого, но не все попадали к нему — на Перекопе большевики проверяли паспорта и выясняли причины приезда в Крым — не к Чехову ли? — то же повторялось в Симферополе, а в Ялте у дачи писателя торчал милицейский пост. Летом день Чехова обычно начинался в 6 утра. Он выпивал чашку кофе и до 10-ти писал „одну страницу". Это было святое время. После завтрака начиналась „совслужба" — прием посетителей, разбор жалоб, ответы на письма, звонки в Москву, в Кремль. [Соэм описывает один день из жизни Чехова — что ел, что делал, кто приходил. — Б.Ш.] Зимними вечерами читал при „лампочке Ильича". [Как видно, какое-то русское электротехническое изобретение.] Из писем Чехова: „От большевиков в русской культуре останутся лампочка Ильича, папиросы „Беломор" и женский День 8 Марта, все остальное пойдет прахом". — [Соэм]. Чехов вполне осознал безответственный стиль советских департаментов, мог, когда надо, повысить голос или ударить кулаком по столу. Русская эмиграция, ненавидевшая всех, кто якшался с большевиками, не имела к Чехову никаких претензий, хотя с большевиками и с большевистскими лидерами он общался часто и разнообразно: известный придворный художник Налбандян даже написал реалистическую картину „Киров и Чехов на ловле бычков", но белоэмигранты восприняли ее как откровенную липу.
[Соэм и эмигранты ошибаются... и не ошибаются. Киров приезжал на велосипеде к Чехову из соседней Ливадии, и они не раз выходили в море на рыбалку (не на такой ли вот рыбалке Чехов заступился перед Кировым за того самого Сталина, которого он спас из туруханской ссылки в 1915 году? Этого старого большевика, нажившего в Туруханске чахотку, преследовали в Евпатории энкаведисты, и Киров, кажется, что-то сделал для несчастного), но этот реальный факт совместной рыбалки с Кировым художественно выглядит фальшиво — этого не могло быть, потому что этого не могло быть никогда. Чехов очень хорошо чувствовал ложь правдивого факта. Когда Ольга Леонардовна предложила ему прочитать неплохие стихи лирического поэта Гусочкина, он отказался:
— Что это за фамилия для лирического поэта — Гусочкин?! Не буду его читать.
— Ты несправедлив, Антоша. Был спортсмен Уточкин, был поэт Курочкин... Что же делать, если у него такая фамилия?
— Уточкин не из этой оперы, Курочкин был юмористическим поэтом, а Гусочкину псевдоним надо брать!
Так и не прочитал. — Б.Ш.]
Иван Бунин в начале века:
