Пора, пора, опаздываю, покидав в сумку тряпье, посвистывая, спешу на автобус, качу в аэропорт Толмачево, жду объявления про начало регистрации на рейс Новосибирск — Владивосток, чтобы пройти регистрацию, досмотр, накопитель, трап, кресло, чтобы, как семь или восемь лет назад, пристегнувшись и не куря, лететь во Владик, где ждет у причала красавец, из бывших немецких, „Приамурье“, на котором круиз с рекламным названием „Из зимы в лето“, из декабря на экватор, где декабрей не бывает.
Снова могу бросить на стол карты крапленых причин и следствий.
Нынешним летом „Приамурье“ сгорел в японском порту, погибли люди, одиннадцать человек, немного для такой махины, но смерти, как известно, не бывает ни много, ни мало, это категория не количественная. Кто не сгорел, тот вел себя мужественно, комсомольские со всей страны вожаки были тогда в пассажирах. Сначала-то написали, мол, вели они себя там по-скотски, то ли танцевали на трупах, то ли барахла нахапали, но потом опровергли — утка — наговор снят.
Полыхнул теплоход и, как любят писать писатели, высветил.
В Толмачево — ба, какими судьбами, дружок, корешок, институтский еще помет, Жизнелюб. А чего удивляться, я давно уже привык встречать знакомые рожи везде, везде, где ступает нога человека. Еще одна особенность большого города, каждый с каждым повязан, скучно даже перечислять, как и почему все мы друг с другом повязаны. Но суверенное чувство интимности собственной жизни словно б топорщится, восстает, каждый знакомый, как террорист, покушается на единственность, на неведомость моей судьбы, причем именно своей судьбой покушается, ладно-ладно, тоже пускай единственной, ничего против, только какая ж тогда сила нас сводит нос к носу, сталкивает небрежно, заставляя коситься, ревновать, клеймить, как нарушителя конвенции, заставляя понимать судьбу свою шлюхой, дарующей без разбора, а как же любовь, маешься ты, отсчитывая сполна, какими судьбами, сколько лет, сколько зим, а я гляжу, знакомый, то ли ты, думаю, то ли не ты...
Большая деревня, большой город, большая страна — почти стихи — плоская, большая, на три океана, на двух континентах, с большим светлым будущим. Не от этой ли огромности люди-то махонькие, метр с кепкой, обрубки человеческие.
Так вот, „Приамурье“, из зимы в лето, около трех сотен комсомольцев с ничтожным процентом несоюзной молодежи из городов Сибири и Дальнего Востока, отрабатывая и свои кровные, и профсоюзные денежки, замкнутые в одной посудине на акватории мирового океана, отдыхали по незыблемому для россиян принципу — чтоб было что вспомнить — истово, словно в последний раз, пьют, пляшут, случаются, завтрак, обед, ужин, загорают, фотографируются на фоне экватора, в обнимку и порознь, подогнув ножку или скрестив руки, перетягивают канат, маются от безделья, все в те же волны поплевывая с похмелья, которое на океанском ветерке переносится не в пример сухопутному легче.
А я в начальниках, а я замдиректора круиза, благодаря связям, благодаря все той же веревочке, которой накрепко с другим институтским дружком повязан, Закадычным, и тогда уже тот высоко взлетел, и по сей день летает-парит, от щедрот роняя своих. На лету я все схватывал, цельный был тогда, хрусткий, словно огурчик, словно малосольный в рассольчике огурец, словно молодецкая в честь комсомола и дружбы чарка, словно тот же ядреный рассольчик с утра, словно сонно-внимательный взгляд по службе, словно с клекотом минералка, словно слово „товарищ“ поперед каждого слова, словно преемник и продолжатель, песенки напевал только Лещенко, только Иванова Олега, тогда новосибирского, мол, хлеба горбушку и ту пополам...
Как начальник, как приближенный, выпивал я по начальству и с приближенными: с директором круиза, многоопытной, сама беззаветность, дамой владивостокского комсомола, с капитаном-корейцем, замечательно улыбчивым, точка-тире вместо глаз, с первым помощником, седовласым вальяжным джентльменом, с помощником по пассажирам, бесстыжим чертякой, болтуном и баловнем, с главным механиком, молчуном, с элегантным коком, с руководителями групп, массовичкой, музыкантами, фотографом, с кем-то еще и еще — по ранжиру. Ну, а как и тогда уже хороший парень, простецкий, как патриот и демократ, выпивал со своими земляками и землячками, и другими хорошими простецкими ребятами из городов Сибири и Дальнего Востока, потому что вдали от родных берегов особенно остро чувствуешь локоть друга, колено подруги — пахал на износ.
