Дела идут, контора пишет, кассирша деньги выдает, оп-ля, как с гуся вода, в новом уже костюмчике, прикинут, как фраер, со стаканом бормотухи нашенского розлива докладываю по друзьям в стиле кантри, сижу я в баре как-то раз, когда от шефа идет приказ... А они, понимаешь, на женщину руку подняли, пришлось отвязаться, покидать ребят, ну, сам знаешь, полиция-милиция, все такое, в посольстве замяли, а она, значит, ах да ох, ты мой спаситель, ты мой Айвенго, туда-сюда, у меня английский, у нее немецкий, я не врубаюсь, нихт ферштейн, потом ниче, потом добазарились, без перевода, хе-хе...
А в комитете комсомола принципиальный такой мальчик сидел, гладенький, чистенький, из спецшколы с уклоном, где тоже комсомолил, надо бы, говорит, разобраться с сигналом, а пошел ты, говорю в ответ, тля, со своими разборками. Очень я его недолюбливал, не зря недолюбливал, не подкачало классовое чутье, на валютных операциях погорел мальчик, сейчас на свободе, наверное, как пить дать кооператив организовал и возглавил, он такой. И тогда возглавлял, замсекретаря был, мужики про него прямо говорили — стукач — чуть не в лицо говорили, а тому хоть бы хны, галстучек поправлял, карандашиком бойко постукивал.
Стукач сгинул, а обе дамочки напротив, каждая в своем околотке, продвинулись, одна в столице туризмом руководит, другая районную возглавляет организацию, где имею я честь пребывать, потому что с уставом ознакомлен, согласен и обязуюсь выполнять.
В том же семьдесят пятом мы выпустились, я на радио приткнулся, Закадычный сразу в начальники, сразу же в Англию стал оформляться или во Францию, или сначала туда, потом туда — не впротык. Закадычный в панике, контора что-то имеет, но что? а ясно что — вот оно икнулось когда — ах, осел!
Года за два до этого зарезали двух наших студентов, молоденьких с исторического факультета ребят. Подробности забылись, то ли в общагу они шли, то ли из общаги, то ли с именин, то ли просто в подпитии, километра три между новым корпусом (куда возили нас в зэковской машине), где общага, и остановкой на улице Большевистская, параллельной Оби, через поселок, через железку, через лесок, там их и ждали, драка, разборка, поселковые еще пуще пьяные, на девочек права предъявляли, ребята на дыбки из-за девочек, пырнули и того и другого, один сразу умер, другой через два-три дня в больнице.
В институте по этому поводу плач, вой, бунт, брожение, все такое. И — собрание — стихийное, митинг, у каждого ком в горле, каждого вдруг озарило, как же так, как мы живем, как скоты мы живем, а товарищи наши гибнут в мирное время от рук бандитов, убийц, как же так. Народу в аудиторию на втором этаже набилось пропасть, какие там занятия, девушки плачут, слез не стесняются, ребята кулаком воздух рубят, выражений тоже не стесняются. Комсомольские лидеры пытаются взять в свои руки, тот же будущий валютчик с блокнотиком, не берется в руки. Кто-то требует тишины, долго, сурово ждет тишины, а когда поверили, будто и впрямь нужна тишина, когда поверили наконец и утихли, пшик прозвучал вместо слова, все та же жвачка... Взорвались тогда окончательно, проораться невозможно, даже когда ректор явился, товарищ Щуклецов, и партком и профком — невозможно. Требовали одного, требовали — потребовать! Что, кто, чего — неважно, забылось, но накал громадный, ректор говорит тихим голосом, как опытный, снова клюнули было, вслушались — та же каша — вой, ор, истерика, письмо Брежневу, министру, в ЦК, в Политбюро, в обком, громить обком, голодовку, траур, протест, воззвание к студентам страны, мира!..
А что удивительного, молодые совсем ребята, были и нет, жалко ведь. Один еще жив был, когда митинговали, все рвались кровь сдавать. Кровь и я предлагал, про кровь мне понятно, а кипеть не кипел, постоял в уголке, поплакал за компанию, душно там, народу битком, дышать уже нечем, на волю выбрался, в коридор, как-то много мне там театра увиделось, да и в себе вдруг жуткое ощутил омертвение, какую-то и самого себя напугавшую скуку, зудящую коросту равнодушия вокруг все той же болячки необоримого детского страха — нет ребят — чего глотки-то драть. Выбрался вон, покурил за спинами, покурил и послушал.
Все то же, все то же, не разбери-поймешь, столько во всех вранья накопилось, столько гадости, мусора, глупости — прорвало будущих педагогов. Во мне ж поменьше, наверное, скопилось, ленив был копить, потом уж полезло, а тогда жиденько все во мне было, щелкал науки играючи, порхаючи, не уча, не вникая, не в пример многим, да большинству — долбили, долдонили, таскали по перышку в свое гнездышко, словно б всовывая себя в правильные те науки, которые все вдруг стали сейчас неправильны, и всегда неправильны были, и внутреннее чувство любого человека даже помимо сознания чует, провидит эту неправильность, копя догадку, как желчь, идти поперек не смея, потому что внутреннее чувство внутри находится, а мир весь — снаружи.
