А воспоминание о Горьком повернуло мои мысли к другому. Я подумал, что удрав от старухи, так и не прошел сурового испытания. Того, которое, по словам отчима, должно было открыть мне дорогу к писательской профессии.
На миг эта мысль даже огорчила меня. Но лишь на самый краткий миг. „Вот у'ж черта с два, — сказал я неизвестно кому (то ли старухе, то ли себе, то ли судьбе). — Лучше уж в...“ — И я мысленно назвал неприличную профессию, связанную с вывозом нечистот.
А потом подумал еще, что кое-какие страдания все-таки я испытал: ужас плена, жуткое предчувствие расправы — это ведь тоже ой-ей-сй... Может быть, этот глоток из невыпитой горькой чаши все же поспособствует моему продвижению к заветной цели?
Впрочем, была эта мысль не всерьез, а с горьким юмором. Я вздохнул и убрал семишники в нагрудный карман.
Не знаю, помог ли незавершенный старухин урок моему продвижению по литературной стезе. Может быть, доведи она дело до конца, выбился бы автор этих строк в классики. Но теперь поздно гадать...
Но в другом плане этот случай был действительно уроком. Даже нс испытав ни одного удара, я понял, что отчим бессовестно врал мне. Никакого интереса и таинственной занимательности здесь нет, а есть только гнусность. Слабость от страха и обволакивающее, подлое ощущение покорности, которое не дает сопротивляться. А кроме того — стыд. Не тот сладковатый и „замирательный", с которым я там в доме, подходил к старухе, а тяжкий, липкий. Такой, когда кажется, что про случившееся знают все-все. Даже вон тот бродячий кот, что скользнул в кусты и оглянулся с намеком. Даже прыгучие воробьи, в чириканье которых слышна явная насмешка. Прямо хоть зарывайся головой в собственный желудок — от самого себя.
А еще я вскоре после того случая ощутил, что испытываю рвотное отвращение, когда вижу насилие: когда бьют мальчишку или девчонку, хлещут уставшую лошадь, мучают кошку, собаку или птицу, или вообще всякого, кто не может защищаться. Меня мутило при этом, как при виде какой-нибудь гадости, раздавленной на полу.
Если такие сцены встречались в книжках, я теперь просто перелистывал страницы, не читая. Если видел подобное в кино, зажмуривался и сжимал зубы. Потому что один раз чуть не потерял сознание. Шел тогда трофейный фильм „Собор Парижской Богоматери" и в нем урода-звонаря били плетью по голому громадному торсу. У меня закружилась голова, и я повалился на плечо сидевшего рядом Лешки Шалимова, который перепугался.
Но это было позже. А в тот день жуткое событие продолжало давить меня. Словно не меня хотели отхлестать, а сам я совершил что-то преступное. Особенно плохо, что тяжесть была тайная. Если бы с кем-то поделиться, облегчить душу! Это было бы все равно, что вскрыть нарыв. Но кому скажешь про
Когда я пришел домой, мама спросила мимоходом:
— Где тебя носило? Почему надутый?
— Подрался, — буркнул я.
— С рыжим Толькой, небось?
— Не... Ты не знаешь...
— Больно?
— Ага, — вздохнул я, надеясь этим признанием заработать хоть какое-то сочувствие и облегчение.
— Пройдет, — сказала мама. Ей было не до меня. Леська ревел, просил соску, а потом выплевывал. Вредничал.
— Уроки делай...
Я, стараясь все забыть, решил задачку и примеры. И сказал, что прогуляюсь. Снова хотел пойти в лог, в убежище своей скорби. И за воротами увидел Володьку — он шел из школы.
Володька сразу спросил:
—Что случилось? Что-то плохое, да?
И я не выдержал. Никому другому не признался бы, а Володьке рассказал про все. Мало того! Рассказал так, словно старуха все
Зачем я это сочинил? Двигала тут мною сложная смесь причин. Хотелось, чтобы володькино сочувствие было как можно более полным. И мне даже казалось, что я не вру. Опять стало чудиться, что это произошло поправде. Ведь и в самом деле могло произойти. И почти случилось уже... Только счастливая случайность спасла.
Теперь появилось даже смутное опасливое чувство, что удрав от старухи, я нарушил какую-то логику событий, дерзко воспротивился тому, что назначено было судьбою. И что сопротивление это обернется для меня худшей бедой. Чтобы обмануть такую беду, я теперь и старался убедить себя, Володьку (и все тайные силы), что старухину кару вынес до конца. Говорил со стыдливым сопеньем и натурально намокшими глазами. Потом, воровато оглянувшись, засучил короткую штанину и показал длинную припухшую царапину, которую заработал в логу среди колючек. Она была похожа на след старухиной хворостины.
— Вот ведь какая подлюка! — выдохнул Володька. Потом глянул мне в лицо. В серых потемневших глазах его была настоящая боль. Моя боль. Он спросил негромко:
— Плакал?
Я начал таять от его ласкового понимания. И чтобы не заплакать опять, отозвался хмуро:
— Орал во всю мочь... Разве удержишься, когда такая резь...
— Известное дело, — все тем же тоном отозвался Володька. — Пробовал. ..
— Ты?!
