И песня „Бьется в тесной печурке огонь" была мне очень понятна.
Но все же огня в иллюминаторах было маловато, и, случалось, я приоткрывал дверцу. Дальше — больше: я совал в огонь прутик, а потом вынимал его. Конец прутика становился пунцовым угольком. От него бежал к потолку тонкий дымок.
— Опять ты устраиваешь свою иллюминацию! — Это мама. Но пока не очень сердито. Можно и правда устроить иллюминацию: помахать прутиком в воздухе. Тлеющий кончик выписывает зигзаги, кольца и всякие таинственные знаки. Словно буквы незнакомого языка.
— Дыму-то напустил! Прекрати сию минуту!
— Ага... Сейчас... Я еще маленько...
Огненный рисунок становится стремительным и густым —- ну, просто раскаленное кружево.
—Славка! Ну что за непутевый ребенок! Хочешь устроить пожар?
— Не хочу, не хочу... — Я толкаю прут в печку. Закрываю глаза, и в наступившем сумраке еще долго висят передо мной зеленые отпечатки огненного письма...
Однажды дверца нашей плиты устроила мне коварную шуточку. И не когда-нибудь, а в день моего рождения. Мне тогда стукнуло пять лет.
К этой торжественной дате мама сшила мне нарядную черную курточку. С вельветовой вставкой на груди. Я утром, полный именинной радости, надел обновку и ходил — ну, просто юный принц. Мама в тот день была дома, отпросилась с работы в своем женотделе военкомата. На плите булькала сладкая тыквенная каша и пыхтел чайник с какао: горсточку этого волшебного порошка мама получила то ли в пайке, то ли по линии американской помощи.
От какао пахло так, что я то и дело облизывался, сидя у печной дверцы. Потом нс выдержал, встал и потянулся носом к чайнику. Чайник сердито пфыкнул. Я отскочил. Оправил на себе курточку. И обомлел. На суконном подоле виднелись две яркокоричневые буквы О.
Это, значит, курточка коснулась дверцы и раскаленные ободки глазков отпечатались на сукне. Я осторожно тронул прожженные места мизинцем. Серединки кружочков послушно вывалились.
На ослабевших ногах я отошел от печки. Сбросил валенки. Лег на кровать — носом к стене. Горе и страх навалились на меня как глухие ватные одеяла.
— Ты что притих? — забеспокоилась мама.
— Что-то голова болит, —- сипло соврал я.
— Еще не легче! В такой-то день... Миля, принеси градусник.
Старшая сестра с градусником прибежала из соседней комнаты.
— Ну-ка, расстегни курточку.
Я сел на кровати.
— Нс надо. Ничего у меня не болит. У меня... вот. Делайте со мной, что хотите, но я не виноват...
Боже ты мой, как возликовали мама и Людмила. Еще бы! Вместо скарлатины, менингита и воспаления легких — какие-то несчастные дырки на сукне!
— Глупый малыш... — они тискали меня по очереди. И лишь тогда у меня намокли глаза...
Тут же на курточку были поставлены заплатки, и ко мне вернулось именинное настроение. Тем более, что, кроме несчастливой обновки, были и другие подарки. В том числе книга „Гулливер у лилипутов" от соседа Лешки Шалимова. Малость потрепанная, зато сразу видно — ужасно интересная: с кораблями и всякими занимательными событиями.
Поэтому на печную дверцу я не обиделся (в конце концов, сам виноват). И в тот же вечер, сидя у плиты, я читал о приключениях Гулливера. Читал с величайшим удовольствием, тем более, что буквы были очень крупные.
Но печка-плита были исключительно наша, семейная. А круглая голландка согревала весь дом. Она была центром нашего маленького мироздания под названием „Улица Герцена, пятьдесят девять". И никого не удивляло, что к жильцам столовой то и дело захаживали соседи — постоять у печи, прислонившись к ней спиною, погреться и поговорить о событиях на фронте или о кинофильме „Кащей Бессмертный", где в образе Кащея показан сам фашистский фюрер. И послушать, как хрипит и сотрясается бумажный репродуктор — от московских салютов в честь новых побед Красной Армии.
Печь от пола до потолка была выкрашена до войны серебристой краской. За несколько лет краска потускнела и облупилась. А на высоте половины человеческого роста была вытерта совсем, и там чернело пятно отполированного железа. В этом месте любители погреться касались печи наиболее выпуклой частью тела. А поскольку рост любителей был самый разный, то пятно получилось обширным.
...Когда кончилась война, а я пошел в первый класс, в столовой поселились мамины знакомые — Вогуловы. Это были дядя Степан — инвалид и пьяница, его жена тетя Зоя — всегда недовольная мужем, и две их дочери. Отличница Эля была шестиклассницей, а бестолковая и много о себе воображающая Инка училась в третьем.
Мои брат и сестра в ту пору были в Одессе, в политехническом институте, мама приходила с работы поздно, поэтому по вечерам я пасся у Вогуловых. Чаще всего шлифовал известным местом любимую печку.
Эля в это время читала вслух. Вроде бы не специально для окружающих, просто она так готовила домашние задания по литературе. Но все слушали ее со вниманием. И я слушал.
