<p><strong>ПРОЗА СИБИРИ</strong></p><empty-line/><p><strong>№1 1996г.</strong></p><p>ВЫБОР ПРЕДОСТАВЛЕН ПИСАТЕЛЮ </p><p>(От редакции)</p>Редкая нынче рукопись обходится без мата.
И уж только за то рукопись полюбить можно, что запретил себе автор осквернять чистую страницу грязной бранью. То ли слишком стар, чтобы за модой гнаться. То ли природа и воспитание наделили завидным душевным здоровьем, не подвластным повальной болезни.
У Даля „мат“ в значении неприличной брани отсутствует.
Как и образцы этой самой брани в ее бессмертных глаголах и существительных.
Есть разве что невинное „дермо“ — с простодушным пояснением „помет, навоз".
И хочется туда, в тот век, где язык чист как первопуток, а это, может быть, означает, что у людей и потребности в матерщине нет, и чувствам их для самовыражения вполне довольно нормативной лексики.
Хочется... Когда бы не воспоминание о смущенном, но навязчивом интересе к нетленному сочинению господина Баркова, которого одни упорно не издают, а другие не менее упорно откапывают — и читают.
Когда бы не письма самого Александра Сергеевича, беспечно вставлявшего в дружеский отчет о чудном мгновении глаголишко далеко не салонного происхождения.
Когда бы не „Заветные сказки" Афанасьева, впервые увидевшие свет еще при жизни собирателя, но почему-то в Женеве, а нынче и у нас вполне доступные в подземных переходах по сносным ценам скверного издания.
И чего это Владимир Иванович стерилизовал русскую речь, посвящая себя великому „некорыстному труду" — созданию словаря „живого", между прочим, великорусского языка?
Да по той же, наверное, причине, по какой и Александр Сергеевич ни в „Евгении Онегине", ни в „Повестях Белкина" не пользовал слов и выражений, хоть и свидетельствующих о богатстве языка, однако чести и красоты ему не прибавляющих. (Может быть, и письма свои почистил бы — доведись ему дожить до их публикации. И не из ханжества — никак Пушкина в этом грехе не заподозришь. Из высокого отношения к слову печатному, затем и дарованному, чтобы с непечатным разделиться.)
