А знаете ли, если бы я сейчас, сорок лет спустя, на за Обручева, от своего имени писал напутствие потомкам, я написал бы примерно то же самое.
Сдал я текст в журнал, ждал, не волнуясь. Не волновался потому, что в те годы многое у меня браковали, привык уже. Текст послали Владимиру Афансьевичу, он держал его у себя с месяц. Сказал: „Я и сам именно так думал". Добавил только несколько слов.
Обращение было опубликовано в мартовском номере за 1954 год, тут же перепечатано в „Литературной газете", по радио передано трижды, потом появилось в одном сборнике, в другом, у нас и за рубежом, не знаю сколько раз, авторов опубликованных статей тогда не принято было оповещать...
В тот раз мне не удалось свидеться с Обручевым. Встреча состоялась год спустя. „Литературная газета" разохотилась, захотела получить от престарелого академика обращение еще к 200-летию Московского Университета. Мне передали, что Владимир Афанасьевич согласен, но на этот раз хотел бы, чтобы при статье ему предоставили и составителя.
Организационными делами в том семействе ведала невестка. В назначенный день она заехала за мной на машине и по весенним брызгающим дорогам я был доставлен в Мозжинку, академический поселок возле Звенигорода. Как только машина подъехала к даче, на крыльцо выскочил маленький старичок с седенькой бородкой и шершавой, серой, словно мхом обросшей кожей, приставил руку к уху и закричал детским голоском:
— А? Кто? Кто приехал? Журналист? Я вчера ждал журналиста!
Дача была большая просторная, но кабинет академика помещался в маленькой боковушке. И столик там был низенький, и табурет у столика низенький вроде сапожного, на столе и подоконнике лежали книги. Академик работал тогда над записками о своем путешествии в Джунгарию в 1906 году. У Обручева была своя манера работать: он любил возвращаться к прежним наблюдениям и пересматривать их с новой точки зрения, тем более, как часто бывает у стариков, он великолепно помнил то, что видел полвека тому назад. И вообще он полагал, что опубликовано должно быть все написанное. Недаром предпринял титанический труд по изложению всех научных статей по геологии Сибири.
Видел он уже плохо, слышал тоже неважно и для ознакомления с моим текстом была призвана жена Обручева — высокая смуглая женщина с распущенными седыми волосами. Но и ей читать было тяжело. Напрягая голос, взялся декламировать я сам. Именно декламировать, каждое слово приходилось выкрикивать по отдельности. Звучало это ужасно, терялась связь в предложениях, я чувствовал, что текст мой совершенно бездарный. Попробуйте читать что угодно, самые хорошие стихи, выкрикивая каждое слово и с паузами между ними. Так я прокричал свою статью до конца, а потом еще раз. Академик подумал и сказал детским невинным голосом:
— Статья хорошая, но почему я должен ее подписывать?
Все-таки я потрудился, мне жалко было уходить ни с чем, и я потратил уйму красноречия, рассказывая, как я вчитывался в его работы и старался как можно точнее выразить его мысли. Старик терпеливо выслушал меня и повторил тем же голоском:
— Статья хорошая, но почему я должен ее подписывать?
Я плел еще что-то. В конце концов он пожалел меня и расписался.
Месяца два спустя „Литературная газета", войдя во вкус, в третий раз захотела превратить меня в Обручева, но тут уж я отказался наотрез.
Могу добавить маленькую деталь. Еще через месяц невестка Обручева вручила мне мою долю гонорара. Не все были так принципиальны. Иные не брезговали брать себе половину за подпись.
Но на том дело не кончилось.
Обращением Обручева „Детская Энциклопедия" открыла I том первого издания, а также второго, и третьего. Меня пригласили в редакцию, чтобы и другие тома снабжать подобными вступлениями. Я написал несколько, но все они не производили такого впечатления. Почему? Я начал продумывать каждое, каждому подыскивал особую тему. Нет, не получалось. И полагаю я, что тут не только моя вина. Обручевское обращение прозвучало очень вовремя. Через год после смерти Сталина, в самом-самом начале раскрепощения мыслей солидный старый ученый (и неважно, что слова подбирал я) выступает за мечту, за дерзание, за споры с авторитетами, за масштабность. Ведь добрых тридцать лет нас приучали ужимать, давить самостоятельность, а тут такой призыв к простору. Но, естественно, производил впечатление только первый призыв. Через 3-5-7 лет уже известна была норма выданной свободы.
В „Детской Энциклопедии" меня свели с другим академиком — Игорем Васильевичем Петряновым, Героем Социалистического Труда. Много хорошего могу сказать о нем: ученый, не замкнутый в своей науке, ученый-общественник, радетель популяризации, председатель Общества Книголюбов, редактор серии „Ученые — школьникам", редактор журнала „Химия и Жизнь", редактор тома „Детской Энциклопедии", посвященного физике и химии.
Для него я делал много работ, главным образом „литературных записей". Расскажу об одной, самой трудной, самой интересной и... провалившейся. Расскажу, потому что у нее было продолжение.
