Ох, Надя, Наденька! Жить бы ей в довольстве в Вилла Петролеа — поселке, построенном Нобелем для своих служащих (Нобель любил звучные названия), переписывать в альбом стихи Надсона, плакать над душещипательными романами Лидии Чарской. Только ей было мало, мало. Хотелось чего-то еще, что наполнило бы беспокойную душу, — и вот пришло жаркое лето 17-го года с митингами, красными бантами, — и брат гимназической подруги, вернувшийся из ссылки. Влюбилась Наденька в недоучку-студента — в его „каторжную" бороду, в пылкие речи о грядущей победе пролетариата над мировой буржуазией.
После октябрьского переворота в Петрограде Бакинский совет рабочих и солдатских депутатов избрал исполнительный комитет из большевиков и левых эсеров и объявил себя в Баку единственной властью. Но с властью всегда не просто. Наряду с Советом распоряжалась тут и городская Дума. А еще заявили о себе национальные группы — мусульманская партия Мусават и армянские социал-демократы — дашнаки. В январе 18-го бакинская неразбериха еще более обострилась: из Персии стали прибывать части с русско-турецкого фронта, развалившегося после подписания брест-литовского мира с немцами. А в марте стало известно, что на Баку наступает турецкая армия под командованием Нури-паши. Еще ходили слухи, что в Персии, в каспийском порту Энзели, появился английский отряд генерала Денстервиля, тоже нацеленный на Баку. И Баксовет, не желающий, само собой, упустить власть, стал формировать части Красной армии из русских и армянских солдат, прибывших с фронта.
На разноплеменных дрожжах заваривался тут крепкий напиток. Достаточно было малой искры, чтобы вспыхнуло пламя. 18 марта начались столкновения между мусульманскими и армянскими воинскими частями. Перестрелка, возникшая на Шемахинке, перекинулась на другие улицы. Город замер, опустели шумные базары. В тюркских и армянских кварталах резали, грабили, тут и там запылали пожары. Баксовет объявил город на осадном положении, потребовал прекратить стрельбу и резню, вывести из города мусульманскую дивизию. В поддержку ультиматума был открыт, хоть и редкий, огонь из пушек с трех пароходов. Обстрел остудил разъяренные страсти.
— Ну вот, — сказал у себя дома Карл Иванович (если точнее, Иварович) Тиборг, рослый мужчина с золотой шевелюрой. — Запретили все национальные собрания, какой-то объявлен совет народных комиссаров. Надо уезжать, Аня.
Анна Алексеевна, женщина со строгим лицом и властными манерами, сняла с керосинки шипящую сковороду с жареной рыбой, позвала девочек обедать. Надя и младшая ее сестра Ирочка сели за накрытый стол и получили по куску рыбы на тарелках. Еще поставила Анна Алексеевна вазу с осетровой икрой. Надя состроила гримаску:
— Опять икра! Надоело... Хочу хлеба...
— Хлеб уже неделю не привозят, — сказала Анна Алексеевна, садясь рядом с мужем. — Хорошо хоть, икры полно на базаре. Ну и что, если комиссары, — взглянула она на мужа, — мы же не буржуа, Карлуша. Ничего они нам не сделают.
— Здесь не будет жизни. Здесь будут резать друг друга.
— У вас же на нефтепромыслах не режут, ты сам говорил.
— Да. — Карл Иванович вдумчиво жевал жареную рыбу. — На промыслах мусульмане и армяне не дерутся. Но и не работают. Ходят на митинги, слушают крикунов.
— Крикунов! — Наденька надула розовые губки. — Это революционеры, папа.
Она тайком убегала из дома на ближние нефтеперегонные заводы — там возносилась над толпой „каторжная" черная борода Григория Калмыкова, недоучившегося студента. Как он говорил! Надя восторженно слушала, ей Гришенька казался новым Робеспьером, даром что, в отличие от грозного якобинца, не брил бороды и не носил парик.
— Надо уехать, пока пароходы ходят в Красноводск. Я слышал, Манташев собирается уезжать. И Шибаев. Разумные люди уезжают. А ты, Надя, не должна выходить из дому. Трудное время.
— Кончилось царство Нобелей и Манташевых! — выпалила Надя застрявшую в памяти калмыковскую фразу.
— И что же теперь будет? — Тиборг поднял на нее вопрошающий взгляд. — Царство анархии? Или этого... как его... Шаумяна? Говорят, скоро придут турки и будут резать армян.
— Турок в Баку не пустят, — сказала Анна Алексеевна. — Придут англичане и восстановят порядок.
Она высказала то, что говорили у Стариковых. Большая ее родня, заводская, техническая интеллигенция, возлагала надежды только на англичан. Выжидали Стариковы. Пришлось выжидать и Карлу Ивановичу, хоть и не по душе ему были бакинские дела.
